Хозяйка своей судьбы (СИ)

Даже без кучи вещей он был тяжелым, почти неподъемным. Я могла или толкать его ногой, бесконечно сбивая ее и получая все новые и новые синяки, или тащить волоком по каменному полу, наполняя высокие своды резким скрежетом.
— Давай помогу, — на середине пути, когда я, выбившись из сил и вспотев, в отчаянии сидела на сундуке, ко мне подошла не женщина, девушка.
Как и все вокруг, она носила серое платье, но светлые, пшеничные волосы ее не были убраны под покрывало.
  
— Я — Беатрис, — шепотом представилась она и подхватила сундук за ручку со своей стороны.
— Я — Элеонор, — хриплым голосом отозвалась я, кое-как встала и взялась с другой.
— Я знаю, — бледно улыбнулась Беатрис. — О твоем прибытии наслышана вся обитель.
Мне хотелось спросить: почему же, но нужно было беречь дыхание, которого и так не хватало, потому я промолчала.
Даже вдвоем тягать сундук было почти невыносимо, и не представляю, сколько времени прошло, прежде чем мы затолкали его в узкую келью. Он сразу же занял собой почти треть пространства.
— Скоро велят отнести на растопку очага, — спокойно пояснила Беатриса и присела на свой тюфяк, тотчас закутавшись в темную накидку.
Мне тоже сделалось холодно, хоть я и изрядно вспотела, пока маялась с вещами и сундуком.
— Зачем?
— Для смирения гордыни и отказа от мирского, — она явно повторяла чьи-то слова.
Захотелось застонать, но я прикусила губу. Девушка была приветливой и помогла мне, но я должна быть осторожна. И не могу доверять каждому, кто мне улыбнется. Искоса я принялась рассматривать Беатрис. Светло-русые волосы были заплетены в тугой узел на затылке, поверх которого она носила уродливый чепчик. Как раз принялась перекалывать его, потому я и смогла увидеть прическу. Глаза у нее были болотно-зелеными, а лицо — миловидным и совсем молодым.
Наверное, ровесница Элеонор или даже чуть младше.
— Как ты сюда попала? — спросила я и насторожилась, когда Беатрис отчаянно замотала головой.
— Не полагается говорить о жизни, которую мы оставили, — шепотом произнесла она.
Действительно. Не дай бог, мы узнаем, что все когда-то являлись знатными леди, от которых захотели избавиться матери, отчимы, свекрови, мужья, братья, золовки...
Закончив перевязывать чепчик, Беатрис поднялась на ноги и отряхнула руки.
— Мне пора возвращаться к работе.
— Работе?..
— Каждая обязана трудиться, — серьезно пояснила она, — ибо труд избавляет от гордыни. Мы возделываем землю, занимаемся урожаем, сушим его, готовим снедь, начищаем полы, — принялась перечислять Беатрис, а у меня закружилась голова. — Больше всего люблю возиться подле очага, там сухо, тепло и вкусно пахнет.
Я хотела спросить, что же для нее самое нелюбимое, но не успела. Заслышав шум в коридоре, девушка выпорхнула за дверь, и я осталась наедине с сундуком.
Неповоротливый, тяжелый... И я столько тащила его, столько мучилась, чтобы вскоре вновь отволочь его на растопку очага.
Уму непостижимо!
Без сил рухнув на жесткий, тонкий тюфяк, я с ненавистью взглянула на сундук, пытаясь испепелить его взглядом. Но внезапно кое-что привлекло мое внимание, и я взвилась на ноги. Я трижды выгребала из него вещи, шарила руками по самому дну, но только сейчас заметила, что склонялась я не так сильно, как когда пыталась подхватить его снизу и толкать вперед.
Сердце забилось чаще, когда в четвертый раз я склонилась над сундуком и принялась пальцами тщательно осматривать грубые стенки. Словила несколько заноз, пока не почувствовала, как доска слабо шатнулась. Ногти у меня давно были обломаны, и потому мне пришлось хорошенько извернуться, чтобы подцепить ее и вытащить, но в конце я была вознаграждена!
У сундука имелось второе дно, и именно сюда старая служанка припрятала еще немного теплой одежды и даже мешочек, содержимое которого было завернуто в ветошь. Развернув, я обнаружила добрую горсть вяленого мяса.
Рот мгновенно наполнился слюной, и я запихнула в него кусочек, едва ли не мыча от удовольствия. На дне нашлась одна рубашка с длинными рукавами, отрез шерстяной ткани и теплая нижняя юбка. Наверное, вскоре мне выдадут серое платье, которое носили все вокруг. Тогда и решу, смогу ли что-то надеть под него, чтобы не вызвать подозрений.
Уходя, Беатриса оставила дверь приоткрытой. Подскочив к ней, я навалилась плечом, а затем вернулась к сундуку и достала тот самый камень, который носила завернутым в собственный подъюбник. Неудобно было до безумия, но что поделать.
Засунув в рот еще одну тонкую, соленую полоску, я поспешно побросала на место одежду, мясо, добавила к ним камень и прикрыла все это съемным дном, и вовремя, потому как спустя мгновение дверь распахнулась, и на пороге возникла сестра Агата. Или Эдмунда?..
— Впредь не смей больше запирать дверь! — накинулась она на меня. — Что ты здесь делала?
Я поскорее сглотнула полный рот слюней и невнятно промычала.
— Простите... я не знала...
— От Небесной нашей матери ничего не укроется. Даже то, что происходит за закрытыми дверями. Это последний раз, когда я прощаю твою оплошность. Следующий раз будешь наказана.
С трудом я не закатила глаза. Было бы хорошо сперва огласить правила, а уже потом разбрасываться угрозами.
— Идем, — поманила меня женщина, — простишься со своим братом.
Кем?! — чуть не поперхнулась я, а потом поняла, что она говорила о Роберте.
О да. Мой дорогой, добрый братишка.
Под конвоем сестры я вернулась во двор. Там вновь стояла пугающая меня до дрожи мать-настоятельница, маркиз, сир Патрик и другие люди из отряда. По обрывкам разговоров мне показалось, что Роберт не прочь был остаться до завтра, но его торопила убраться восвояси хозяйка обители.
Б о льшая часть их разговора была скрыта от посторонних глаз, и я нескоро еще узнаю, в какую сумму мою жизнь оценила леди Маргарет. 
Сир Патрик почему-то выглядел подавленным, но это не вызвало у меня ни злорадства, ни удовлетворения.
— Мужайтесь, моя леди, — прошептал он, когда я приблизилась к нему. — И простите меня за допущенную слабость.
Жаль, я не успела спросить, о чем он говорил. Судя по виноватому, бегающему взгляду и скромно поджатым уголкам губ, он имел в виду тот свой отказ помочь мне сбежать.
— Довольно! — прервала нас мать-настоятельница. — Мы будем молиться о ваших бессмертных душах. Уезжайте с миром!
Она осенила их символом веры, всадники забрались на лошадей, и небольшая цепочка потянулась к воротам.
А потом они захлопнулись, отрезав меня от внешнего мира.
  
Глава 15
 
Человек привыкает ко всему.
Наверное, эта мысль красной нитью шла сквозь каждый день моего пребывания здесь.
Сперва я привыкла к тому, что неведомо как угодила в тело Элеонор и оказалась в дремучем, жестоком мире. Затем — к тряской повозке и пути, что привел меня в обитель. Теперь же я приноровилась жить и в монастыре.
Первые дни были ужасными. Худшими из всех, что выпали мне здесь.
Утро, день и вечер были строго расписаны. На рассвете, сразу после восхода солнца — общая молитва в зале, который служил еще и трапезной. Затем — скудная пища и работа. Днем полагался перерыв, но не для отдыха, а, опять же, для молитвы. И во второй раз мы ели только вечером, после чего вновь наступало время молитвы.
И также полагалось молиться на сон грядущий, но это, к счастью, можно было сделать в келье. Там все же было чуть теплее, чем в огромном зале с высокими каменными сводами, где сквозняк гулял по полу, натертому до блеска коленями послушниц и сестер.
  
Обитель кормила и обеспечивала себя сама, и это означало, что б о льшей частью необходимых работ занимались мы. Беатрис рассказала, что раз в неделю из ближайшего города пребывает повозка с продуктами, которые невозможно было вырастить самим. Например, в обители не держали ни свиней, ни коров, а потому сыр, молоко и мясо получали как раз в такие дни. Правда, подобную пищу сестры и послушницы ели редко, ведь почти всю неделю мы были вынуждены соблюдать строгий пост.