Батько. Гуляй-Поле (СИ)
— В Раде есть люди, левые социал-демократы, готовые нас поддержать.
Я судорожно перетряхивал все, что помнил о революции и гражданской войне на Украине — об УНР, Директории, взятии Муравьевым Киева, «советско-украинской войне», германской оккупации, державе Скоропадского, отступлении к Царицыну — но черт меня возьми, я ничегошеньки не помнил о перевыборах Рады! Из чего напрашивался вывод, что-либо их не случилось вовсе, либо, что гораздо вероятней, большевики с ними облажались и перешли к силовому решению проблемы.
— Нет, Артем, не выйдет.
— Почему?
— Ну, Винниченко, может, и согласится, он достаточно левый.
— Да там кроме него полно эсдеков и эсеров!
— Украинских эсдеков и украинских эсеров.
— И что? Это наши товарищи!
— Не думаю, что это повлияет. Логика развития событий потащит их в сторону национализма. Вспомни, лет десять назад европейские левые клялись выступить против империалистической войны, а как только она началась — дружно поддержали свои власти!
Артем крякнул — крыть было нечем. Несмотря на громкие резолюции и манифесты конгрессов Второго Интернационала с требованиями борьбы против войны или использования возникшего в ее ходе кризиса для социальной революции, с началом Первой мировой большинство соцпартий призывало либо к прямой поддержке правительств, либо ко временному отказу от активной борьбы.
Конечно, были еще всякие там циммервальдские отщепенцы, которые через пару лет вольются в Коминтерн, но они погоды не делали.
— Вот ты говоришь «товарищи», так к нам один такой приезжал, эсер украинский, и прямо говорил «Геть москалей!». Дескать, как только геть, так сразу и заживем!
— Ну, это же выражение борьбы за национальное освобождение.
— Ага, а что для хлебороба поменяется? Раньше начальство сидело в Питере, а теперь в Киеве, вот и все!
— Знаю я твои анархистские штучки, — наконец-то улыбнулся Артем. — Но что конкретно ты предлагаешь?
— Пока оставить Раду в покое, хай они свою власть устанавливают, все равно долго не продержатся, немецкая оккупация неизбежна.
— Да, ты уже говорил, но не объяснил, почему ты так считаешь.
— Все просто. Фронт развален, у нас нет армии, зато здесь, — я обвел рукой комнату, как бы охватывая всю Украину, — полно хлеба. А у Германии хлеба как раз нет, зато есть армия.
Не знаю, насколько успешно я ему мозг проклевал, но долбил в ту же точку — буферная республика, а уж как ее назвать, дело десятое, Донецко-Криворожская или Украинская Советская. А на Правобережье пусть Центральная Рада разбирается.
Пока.
Главное, не пытаться проглотить все и сразу и не замахиваться на боевые действия, еще навоюемся до тошноты. И готовить радостную встречу оккупантам — подполье, связи, партизанские отряды, схроны и так далее.
С завода в город выбрались быстро — из депо по соседству как раз выпустили трамвай, и мы с шиком доехали в центр, где нас дожидались еще два тихих дела. Шнырявший по улице мальчишка, получив от нас несколько банкнот, умчался в здание городской думы, а мы завернули за угол, поставили Лютого с Фидельманом наблюдать и принялись ждать.
Шаровский даже не приволок группу захвата, чего я опасался, а пришел один, как и требовалось. Но при этом его заметно бил озноб — то ли от холода, то ли с переляку.
— Здоровеньки булы, — начал он.
Ага, процесс украинизации в городском управлении милиции идет полным ходом.
— День добрый. Времени мало, слушай и запоминай, теперь все сведения будешь передавать вот этому человеку, — я ткнул в плечо Голика, — и указания получать тоже от него. Держи.
Шаровский подрагивающими руками принял тяжеленький сверток, перевязанный шпагатом:
— Что это?
— Не боись, не бомба. Это деньги, можешь тратить, как сочтешь нужным.
Керенок в Александрове мы нагребли килограммами, цена их стремительно летела вниз, и я счел за благо избавиться от них хоть с какой-то пользой.
— Спасибо! Очень кстати!
Голик и Шаровский быстро уговорились о связи и встречах, а напоследок Шаровский повернулся ко мне и выдавил:
— Шофер…
— Что шофер?
— У тебя там шофер есть, с автомобилем, да?
— Предположим.
— Так его Добченко специально подставил, чтобы знать, что у вас творится.
— Разберемся, — кивнул Голик и Шаровский, прижимая к груди сверток, засеменил в сторону управы.
Мы же двинулись в противоположном наставлении. Адрес гласил «Воскресенская улица, дом Миренбурга, в четвертом этаже».
Доходный дом из красного кирпича венчала башенка над угловым эркером, швейцар пропустил внутрь только после демонстрации конверта с адресом. Барашек механического звонка у потускневшей таблички «А. И. Ольшанский, коллежский асессор» провернулся и выдал дребезжащий звук, на который дверь открыла пожилая горничная с надменностью английской королевы.
— Добрый день, у меня письмо от Татьяны Александровны.
Она величественно кивнула, велела обождать и через минуту я был удостоин лицезрения тестя и тещи — обычная чиновничья пара, высохший от бумаг господин с седым венчиком волос и располневшая в кубышку дама. Счастья видеть меня они не выразили, поджали губы, забрали письмо и после двух-трех дежурных вопросов сделали мне ручкой адью. Настаивать и тем более говорить, что к ним пришел зять, я не стал, сообщил только что Татьяна здорова и работает учительницей в гимназии.
На следующий день наш эшелон ловко и быстро разгрузился на товарных путях и ведомый «товарищами с бетонного» занял караулы вокруг вокзала, на который вскоре прибыл поезд с Винниченко.
На саму встречу меня не пустили: званием не вышел, подумаешь, какой-то председатель волостного Совета! Ничего, я еще это Артему попомню — как силовая поддержка, так Нестор, а как дела решать, так хрен.
Но нам же проще — пользуясь оказией, добрым словом и пулеметом, мы занялись экспроприацией банков. Поскольку все местные тузы метнулись на вокзал, засвидетельствовать свое почтение киевскому начальству, центр города остался безнадзорным. А появление хорошо организованной и сильно вооруженной колонны сразу настраивало публику на нужный лад. Еще больше приводили в нужное состояние банковских служащих наши черные балаклавы и «льюис».
Бумажные деньги грузили мешками и почти сразу же раскидывали по аптекам — Белаш разумно предположил, что у нас будут проблемы с поставкой медикаментов и есть резон затариться впрок. Еще мы сделали несколько заказов на детали к сеялкам-веялкам-косилкам и так далее, а также к пулеметам и тоже расплатились вперед.
Все шло как по маслу, слава «черной гвардии» летела впереди нас, оставался только Азово-Донской банк, где внезапно управляющий устроил истерику.
Он визгливо кричал «Вон!» и даже пытался вытолкать хлопцев, а они, расслабившись после нескольких удачных акций, растерялись и не знали что делать и только шутливо отпихивали его на середину кассового зала.
И тут эта экзальтированная сволочь выхватила из заднего кармана брюк плоский пистолет и пальнула в меня в упор.
Как профукать съезд Советов
Декабрь 1917, Екатеринослав
Никогда раньше поленом по голове меня не били.
Во всяком случае, подумал именно о полене, когда в ухе грохнуло, голову ожгло, меня качнуло и я упал на руки хлопцам.
От испуга от собственного выстрела редкие волосы управляющего встали дыбом вокруг плеши, он судорожно попытался надавить на спуск еще раз, но Лютый, не теряя времени на вытаскивание револьвера, заехал ему сапожищем по яйцам.
Незадачливый стрелок выпучил глаза, тоненько айкнул, весь сжался, стиснув колени и прикрыв руками ушибленное, секунду постоял и рухнул, сухо треснув головой в перегородку.
В воздух взвилась вековая пыль, один из клерков чихнул.
— Батько, ты як??? — кинулся ко мне Лютый.
— Не стучите лысиной по паркету, — я приложил ладонь к уху, отнял ее и с недоумением разглядывал кровищу.
— Ну, сука, кинець тоби! — свирепо обернулся Сидор к жертве экспроприации.