Батько. Гуляй-Поле (СИ)

Ярослав печально кивнул.
— Так, нам нужен редактор анархической газеты, пойдешь?
— А пиво у вас есть?
— Маем трохи, тилькы для себе, — хохотнул Сидор, но замолчал, наткнувшись на мой свирепый взгляд.
— С пивом, Ярослав, у нас не очень. Зато свобода и очень много интересной работы.
Он спрашивал, что писать, а я наседал, говорил, что фельетоны и смешные истории всяко лучше теоретической нудятины, что нигде больше у него не будет такого простора для творчества…
  
— Доброе утро, мальчики! — в дверях стояла Татьяна.
Только что помиравший цыганистый тут же вскочил, щелкнул каблуками, подхватил под локоток, отодвинул стул перед пишущей машинкой и придвинул его, когда Таня села. А потом начал крутить усы.
— А вы, товарищ, кто будете? — попытался я отвлечь его.
— Товарищ большевик, — ответил за цыганистого Фидельман, отчасти вернувшийся к жизни.
Вчера, под воздействием горячительных напитков в дороге, Фидельман наплел сорок бочек арестантов — что в Гуляй-Поле и округе сплошь власть Советов, социализация земли, трудовые коммуны и рабочий контроль на предприятиях, а буржуи бежали или трудятся наравне со всеми. Короче, анархический рай. Подпоручик и так ехал на новое назначение в запасной батальон, а тут такое! Анархисты обскакали коммунистов!
— И с горя напоили малых сих?
— Нье истина! Неправда! — вскинулся подпоручик. — Они ме напили!
Что характерно, Фидельман тоже утверждал, что он ни-ни, а спаивали его эти двое. Помнится, Веничка Ерофеев говорил, что нельзя доверять мнению человека, который не успел похмелиться, так вот, доверять нельзя и тем, кто успел.
— То есть ни один из вас других не поил, все сами напились. Отлично, с этим разобрались. Теперь последнее, Фидельмана я знаю, с Гашеком познакомились, а как ваша фамилия, Алекса?
— Дундич. Подпоручик Олеко Дундич.
Второй раз за утро мне потребовалось сесть, чтобы не шлепнуться от удивления на задницу. Увидев интерес к себе, Дундич пустился объяснять — серб, родом из Далмации, служил в австро-венгерских гусарах, брал призы на унтер-офицерских соревнованиях по фехтованию, русский фронт, плен, лагерь, вербовка в добровольческий корпус, служба в 1-й Сербской дивизии, потом командовал Красной Гвардией в Одессе…
— Вот вас-то нам и не хватало! Шашки у нас есть, а вот хороших учителей нету! Пойдете инструктором? А то всякая контрреволюция шевелится, боюсь, предстоит с ней рубиться…
— Пойду, зашто не?
Ну вот и хорошо, а то я все голову ломал — сколько не читал про махновцев, везде про их конницу и про то, какие славные рубаки. А поглядеть вокруг — пяхота пяхотой, без намека на кавалерию. Да и пехота, прямо скажем, пока что слабовата.
Пока мы возились с ежедневной рутиной, гости оклемались (два раза пришлось на колодец посылать — всю воду выхлебали) и завивали пируэты вокруг Татьяны. Она принимала это кружение с удовольствием, а я с настороженностью, так что в конце концов разогнал всех по работам: Дундича увел Савва на занятия ополченцев, Гашека я усадил писать статью о положении на фронтах, а сам взял в оборот Фидельмана.
— Рассказывай, чего приехал.
Боря огляделся, сунул нос в пустующую каморку Крата, поманил меня рукой и закрыл за нами дверь.
— Что, все так плохо?
— Не иронизируй, меня Артем послал.
— Далеко и надолго?
— Да погоди ты со своими шуточками!
Я уселся на край стола и сделал максимально серьезное лицо.
— Значит так, — Фидельман поморщился, его не до конца отпустило похмелье, — Артем едет в Екатеринослав. И просил, чтобы ты тоже со своими хлопцами туда приехал.
Это совпадало с нашими планами навестить тамошние банки, но хотелось бы знать причину:
— Зачем мы Сергееву?
— Екатеринославский Совет поддержал Центральную Раду.
— Эка… Мало ли кто кого поддержал.
— Не перебивай! Харьковская губерния и Донбасс за большевиков. Артем договорился о встрече с Винниченко.
Чтобы не перебивать, изобразил вопрос всем лицом.
— Он в Генеральном секретариате за внутренние дела отвечает.
— И откуда он такой взялся?
— Социал-демократ, из украинской партии, по взглядам почти большевик.
— И в чем проблема, не понимаю, зачем мы нужны?
Борис поморщился от моей бестолковости:
— Центральная Рада и Генеральный секретариат считают Харьковщину своей территорией, а Сергеев — частью России, то есть налицо конфликт. А поскольку встречу назначили в Катеринославе, где власть у Рады, то он опасается, что без поддержки его могут попросту арестовать.
— А что же он другой город не выбрал?
— Выбирал, да только сговориться получилось только на такой вариант.
Смешно. Артем с точки зрения Центральной Рады — сепаратист. Тюк в тюк ситуация, как в XXI веке. Ну что же, если нас вежливо просят, мы поможем.
Подготовка экспедиции легла на Белаша и Голика — планирование и разведка. Крату поручили довести до всех бойцов «милиции», что Совет не будет смотреть сквозь пальцы на грабежи и пьянки. Филип помотался по уезду, провел десяток митингов, объясняя, что скатиться в бандитизм — как нечего делать, а мы анархисты, мы сильны сознательной дисциплиной. И не надо думать, что можно втихаря утащить, люди все равно все видят и кто, и чего, и сколько, и, главное, для чего — себе или обществу.
Поможет или нет, не знаю, но, как минимум, отношение необходимо обозначить.
Ноябрь 1917, Екатеринослав
Пока условный штаб готовил отправку и договаривался с путейцами о вагонах, в Екатеринослав выехали мы вчетвером — Фидель, Голик, я и Сидор Лютый, который все больше и больше выполнял функции моего адъютанта. Выехали, разумеется, конспиративно — по чужим документам, в неприметной одежде, но с оружием.
Скинувший оковы буржуазного Временного правительства город выглядел грязнее, чем раньше — завоевания пролетариата распространились и на тружеников метлы и совка. Уже не так блестели витрины вокруг Озерного базара, зато стали заметны персонажи в шароварах, говорившие на странном языке, по их мнению украинском. Синематографы еще не уловили новых веяний и демонстрировали сплошь р-р-революционные фильмы «Набат», «Под обломками самодержавия», «Провокатор», «Революционер» и тому подобное. Из этого ряда выпадало только название «Царские опричники», но изображение жандармов на афише не оставляло сомнений в годе выпуска кинопродукции.
— Простите, пожалуйста, вы здесь старушку с двумя мешками не видели?
Верзила подпирал воротный столб бетонного завода и нехотя сплюнул подсолнечную шелуху:
— Тут много старушек ходят.
Взгляд его ощупывал нас сверху донизу, и не знаю почему, но я понял, что если дернусь или полезу в карман за пистолетом, никакие семечки не помешают ему выстрелить первым.
— В синем платочке, худая…
— По-моему, она недавно уехала на попутной телеге.
Фидельман выдохнул, верзила шевельнул плечом:
— Во дворе направо, третий этаж. Там встретят.
В заводоуправлении и без нас хватало людей, но Артем выгнал соратников из одной комнаты и потащил меня туда:
— Винниченко завтра с утра приезжает, встреча на вокзале в десять.
— Понял, надо телеграфировать в Чаплино, там наш эшелон ждет.
— Сколько у тебя бойцов, Нестор?
— Пятьсот. И пять пулеметов.
По нашим сведениям в «гайдамацкие куреня» из городского гарнизона ушло не больше восьми-девяти сотен человек, причем воевать они пока не желали. Так, больше побузить и погорланить за вильну Украину. Потому наших пяти сотен должно хватить.
— Хорошо.
— О чем говорить-то будете?
Артем исподлобья посмотрел на меня:
— Мы в Киеве готовим Всеукраинский съезд Советов.
  
— Да, мы делегатов уже выбрали.
— Главная задача съезда — объявить Украину советской республикой в федерации с Россией.
— Но Центральная Рада…
— Вот именно. Потому мы также готовим переизбрание Рады.
Я откинулся на скрипучем стуле, сомнение на моем лице заставило Артема продолжать: