Батько. Гуляй-Поле (СИ)

Управляющий все так же айкал и слабо сучил ногами.
— Стой, Лютый! — с помощью ребят я поднялся на ноги и еще раз проверил голову. — Не трожь дурака, не бери грех на душу.
— Вин же тебе пораныв!
— Только кожа содрана да башка гудит, как самовар.
— А кровь?
— Забинтуем. Эй, хлопцы, отомрите, работаем!
И активы Азово-Донского банка сменили хозяев, а управляющий наблюдал за процессом, скрючившись на полу и не отнимая сцепленных рук от промежности.
  
До самого вечера, пока Артем переговаривался с Винниченко, мы грузили в эшелон экспроприированное, купленное, заказанное по всему городу, включая несколько гектографов, ротаторов и небольших печатных прессов.
— Все, закончили, — выдохнул Артем, вывалившись из вокзала на промерзший перрон.
— Мы тоже, — я поправил папаху так, чтобы она закрывала повязку на голове.
— Ты нужен в Киеве на съезде.
— Без меня вода не освятится?
— Иди ты! Просто нужен, понимаешь? Мы все силы собираем.
Задавать вопрос «Что я буду с этого иметь?» счел неуместным. И так понятно, что в ближайшие года два ничего, кроме головной боли, не получу. Если, разумеется, меня не пристрелят раньше.
Всю обратную дорогу сидели друг у друга на головах — надо бы еще где вагонов раздобыть, а то как загрузим добытое, так давка. Как в анекдоте «А кто же вам тогда на гармошке играл?»
В тесноте, конечно, не в обиде, но уж больно ядреные запахи от смазанных дегтем и свирепой ваксой сапог. А уж если кто решит перемотать портянки — вообще сливай воду. Даже несмотря на то, что ее в паровоз наливать надо и на остановках можно хоть немного продышаться. Но делать опись добытого неудобно — и вагон трясет, и товарищи толкают.
Так что мы больше спорили, весь «штабной» вагон пересобачился, отпускать меня в Киев или нет, если в Екатеринославе такие ужасы творятся. Но кое-как договорились — все равно наших делегатов туда семь человек едет, пусть будет на одного больше, в группе затеряться легче. А ребята, если что, прикроют.
День ушел на перевозку со станции и складирование, на выселение остатков Гуляй-Польского коммерческого банка и загрузку его подвалов, а также на определение порядка охраны и назначение караулов, за которые решительно взялся Дундич. А Крат, сведя воедино все описи, уставился на меня широко открытыми глазами и едва шевельнул губами:
— Бронепоезд нужен.
— Чего-о-о?
— Бронепоезд, — стряхнул оцепенение Крат. — Столько денег, никак без хорошей охраны нельзя.
— Да где же я тебе его возьму?
— В Киеве присмотрись.
— Да что там, бронепоезда на базаре продаются, что ли?
— Может, и на базаре. Ты голова, Нестор, вот и думай.
День спустя десять человек дожидались поезда на Чаплино — семь делегатов, включая Вертельника и Леву Шнайдера, командированный в Киев якобы за деталями водитель «фиата», Сидор Лютый и невзрачный солдатик в папахе, куцой шинели без погон и стоптанных сапогах.
Тщательно подобранный внешний вид дополняли моя забинтованная голова и врачебно-отпускное свидетельство.
За спиной остались регулярные поездки по волости, которые приняли на себя Крат и Савва — и за военной подготовкой присмотреть, и за товариществами. Поместья-то экспроприировали в расчете на работу общими силами, но в некоторых проявилась неприятная тенденция растаскивать панское имущество по норкам и забивать на совместный труд. Вот и приходилось непрерывно держать руку на пульсе, да еще не спускать глаз с кулачья.
Вполне многочисленные аватары Софрона Глуха и Луки Гречаного засели на хуторах, в тщательно побеленных хатах, щеголявших не плетнями, а дощатыми заборами. К себе куркули никого не пускали, но каждый раз, явившись в Совет, ныли и нудели. От всех повинностей отбояривались скудностью и запустением, чуть ли не тыча в нос латанными опорками и заштопанной одеждой, но душок самогона, их сытые жеребцы и ухоженные повозки-тавричанки говорили совсем обратное. Несколько утешало, что молодая поросль глухов и гречаных, хоть и франтила напропалую шелковыми рубахами, картузами с лаковыми козырьками, сияющими сапогами в зеркально блестящих калошах, но все больше и больше втягивалась в наши дела. Как ни крути, а когда все сверстники заняты военным обучением, читают умственные книжки и другими делами сообща занимаются, это куда интереснее, чем слушать бубнеж очередного Луки Карпыча или Софрона Мосиеча.
Но я все больше утверждался в мысли, что пора делать Культпросвет, реально существовавший при штабе Махно. Не одними же гулянками с выпивкой развлекаться, а синематографов на всю волость две штуки. Только на кого эту задачу вешать, пока неясно: у тех, кто может потянуть, вроде Белаша или Шнайдера, уровень культуры и образования слабоват, плюс своих дел навалом. А тех, кто подходит по уровню, как Татьяна или Агаша Кузьменко, хлопцы пока не очень воспринимают.
В Часовой пристроились в вагон 3-го класса, и я наладился поспать, но тут Вертельник некстати дочитал книжку, которую он мусолил уже целый месяц — сочинение профессора Градовского о местном самоуправлении в Европе и России. Боря некоторое время хмурил лоб, разглядывая облупившуюся краску на дощатых перегородках, а потом повернулся ко мне:
— Есть вопрос, Нестор.
Я обреченно кивнул.
— Вот были выборы в Учредилку, чего мы не участвовали?
Ого, какие глубины интересуют! Остальные, кстати, тоже подтянулись и смотрели на меня с любопытством.
— Мы, Боря, анархисты, потому власть, которая присвоила себе право распоряжаться нашей жизнью и смертью, не любим, так?
— Так.
— В особенности не любим что она состоит из совсем неизвестных нам людей.
— Так в Учредилку мы выбирали известных кандидатов! — влез Шнейдер.
— И кого?
— Так этого, кооператора, как его, Сторубеля, во!
— Это по списку «Селянской спилки». А по большевицкому Ворошилова и Петровского, — добавил Вертельник.
— Ну хорошо, предположим, всех троих мы знаем с детства, — от моих слов ребята ухмыльнулись, — работали вместе, по тюрьмам сидели и так далее. А сколько всего членов в Учредительном собрании?
Вертельник взлохматил затылок:
— Восемьсот, кажись.
— Ага, и скажи мне, Лева, сколько из них тебе лично известны?
— Ну… Чернов, Спиридонова, Гоц… а, Керенский еще!
Ребята снова заулыбались — баечка о бегстве председателя Временного правительства в женском платье уже ушла в народ.
— Грушевский… Авксентьев… а, Брешковская!.. Винниченко же… — напряженно вспоминали ребята.
— А! — обрадовался Шнейдер. — Абдуррахман-хан! Я в газете читал!
Грохнул взрыв смеха — ну где мы, а где неизвестный нам, судя по имени, туркестанец?
— Погодь, погодь, — заволновался Вертельник. — Карпенко же, Елисей!
— Тот, что у Кригера токарем работал? — вскинулся Лева.
— Ага, он потом в Юзовку уехал, конторщиком на рудник. Сестра мне его баяла, что он в Учредилку избирался!
С грехом пополам вспомнили еще пяток человек, по большей части эсеров.
— Ну вот, пусть, для ровного счета, мы слышали про двадцать депутатов и одного даже знаем лично, а все остальные вообще нам неизвестны, — распрощался я с надеждами поспать. — И вот получается, что эти чужие дяди и тети будут определять, как нам жить и что нам делать. Ладно еще Карпенко что-то про нас знает и может решать не наобум.
Хлопцы задумались, подсчитывая про себя, какую долю голосов составляют известные им люди.
— Основополагающий принцип демократии — «подчиняюсь только тем, кого избрал», но при таких выборах получается, что мы избрали ну пусть двадцатерых, но подчиняться должны восьмистам посторонним людям, о которых мы ни сном, ни духом. Более того, мы голосовали за списки партий, то есть не за наши насущные потребности, а за их партийные программы.
  
К нашим разговорам прислушивались в отсеках справа и слева, понемногу любопытные набились в проход и заполнили своими головами оба просвета между перегородками и третьими полками.
— Так выбирали ту, которая больше по душе! — влез рябой мужик со шрамом через висок. — Я вот за эсеров голосовал.