Батько. Гуляй-Поле (СИ)

— Вечер добрый, товарищ Махно! — на стол передо мной шлепнулась австралийская кепка, а на стул уселся товарищ Сергеев.
  
Интернационал, Бакунин и Маркс
 
Октябрь 1917, Гуляй-Поле и окрестности
— Здрасьте-подвиньтесь!
— Что так неласково, Нестор?
— Заждались, к нам-де в гости обещался, а собрался аж через три месяца.
— Так революция же, дел много.
  
— Ой, все такие занятые, что пары дней не нашлось! Небось, в большие начальники назначили?
Сергеев наклонил голову и подозрительно уставился на меня:
— Откуда знаешь?
Я только плечами пожал — не вываливать же, что Артем выйдет в известные люди, а в 1921 году погибнет. Но все оказалось проще: у большевиков прошел съезд, объединительный и августовский. Но поскольку одновременно состоялся объединительный и августовский съезд меньшевиков, то, чтобы их не перепутать, большевики решили свой пронумеровать шестым. Вот товарища Сергеева на VI-м съезде избрали в ЦК. Серьезная, кстати говоря, должность — это в годы застоя ЦК КПСС раздулся до сотен членов и кандидатов, а тут всего-то человек двадцать или тридцать.
— Скажи лучше, с чем приехал.
— Как ты приглашал — на Крестьянский союз посмотреть.
Ага, и наверняка попытаться прибрать его к рукам.
— Это завтра с утра, мы только съезд Советов закончили, жаль, что не успел.
И еще хрен знает сколько времени я рассказывал Артему о съезде, пока не заснул сидя. Сергеев меня разбудил, и мы почли за лучшее отправиться ночевать, а разговоры разговаривать завтра, в дороге.
Поднявшись и наскоро перекусив, первым делом отправились в столярку и оттуда в литейку, знакомиться с настроениями пролетариев.
— Большевистская ячейка есть у вас?
— Не треба, — прогудел кстати подвернувшийся Вертельник, — чай, не Путиловский завод.
Сергеев с интересом взглянул на Борю, а тот значительно ухмылялся — мол, плавали-знаем, работал на Путиловском. А на вопрос «почему» ответил, что свобода важнее партийной дисциплины, Артем аж крякнул. Примерно в том же духе отвечали и деревообделочники, и мельники, и другие рабочие, не говоря уж о крестьянах из союза и Совета. Чтобы не создавать впечатления, что такое только тут, в Гуляй-Поле, повез гостя в Хвалибоговку, Мирополь и Гайчур.
На автомобиле, с понтом, надо же пыли побольше в глаза пустить! Тем более водитель застоялся и все ныл, когда же ему будет работа. Но пока поездок не было, он «фиат» весь чуть ли не по винтику перебрал, а Сидор успел обернуться аж до Мелитополя, где на военных складах выторговал две железные бочки с горючим.
— Откуда такая роскошь? — Артем два раза обошел вокруг «Фиата» и даже залез под капот, с высокомерного одобрения водителя.
— Не роскошь, а средство передвижения! Временное правительство поделилось.
— Это как? Ой, черт… — от удивления Артем треснулся о крышку капота и с шипением тер затылок.
— Реквизировал у военного комиссара. Мне-то по всему уезду и далее кататься, а он только по городу ездил.
— И баб возил, — тихо, но явственно проворчал под нос водитель, — на пьянки.
Интересно, а дошла ли цивилизация в Александровске до танцев при луне в голом виде?
Мы же ударили автопробегом по бездорожью и контрреволюции.
Водитель дергал рычаги и крутил руль, движок на степной дороге урчал не слишком громко, и Сергеев предпочел выяснить мои взгляды на будущее. Ну я и вывалил известное наверняка — Временных непременно и в ближайшее время свалят.
— И кто же?
— Да кто угодно, сам видишь, невладелые они, ни черта толком наладить не могут.
— У Корнилова не вышло.
— Так он не последний, еще какой новый сыщется. Петросовет опять же, мало ли желающих. Да только власть дело такое, взять легко, удержать трудно, боюсь, каждый одеяло в свою сторону потащит.
И никаких возможностей предотвратить грядущий кавардак, когда на каждом полустанке образуется собственная независимая и крайне самостоятельная республика, пока нет. Чего только не повылезало — литовская Тариба, молдавский Сфатул Церий, донское правительство, казахская Алаш-Орда, политцентры, ревкомы и прочие комучи десятками, не считая поляков, дашнаков, сайгаков и финнов с мусаватистами.
— Что, и Центральная рада?
— Эти в первую очередь!
Артем недоверчиво покрутил головой — и в самом деле, пока еще трудно поверить, что властью станут некие самоназначенные люди, хотя процесс, как говорил один неприятный хрен, уже пошел.
— Ты, Нестор, преувеличиваешь. Там сплошь говоруны, они никого не представляют!
— Ну так уж и никого! А Петросовет что, лучше?
— В Совете-то, по крайней мере, реальные депутаты от трудящихся! А за Центральной Радой процентов десять, не больше, национальная интеллигенция и примкнувшие.
Да, сильно на него повлияла жизнь в англосаксонском обществе, обставленном со всех сторон законами. Я горько усмехнулся.
— Да посмотри сам, — разгорячился Сергеев, — собрались незнамо кто, объявили себя «Радой», депутатов отправляли кружки численностью восемь-девять человек! К тому же лидеры то ли присвоили, то ли получили «по доверенности» по десять-пятнадцать голосов отсутствующих! Они же никого не представляют!
Ну да. Центральная Рада образовалась даже без подобия выборов — на некоем собрании, которых после Февральской революции проходило множество, объявили о создании «общественного комитета», а потом явочным порядком переименовали его в Центральную Раду и назначили органом власти. Причем в ее состав попадали случайно командированные в Киев военные, представители украинских клубов вне зависимости от численности членов, деятели «Просвиты», а в довершение всего считалось, что лидеры Рады имеют полтора-два десятка голосов каждый «по доверенности». Очень похоже на историю с исключением Бакунина из Интернационала.
Я покосился на Артема, несколько секунд соображал, стоит ли вываливать вертевшееся на языке, но решил рискнуть — в конце концов, это своего рода проверка.
— Ну да, как Генеральный совет Первого Интернационала, Бакунин об этом писал.
Наезд на Маркса с Энгельсом товарищ большевик пережил без истерик, только насупился и недружелюбно пробурчал:
— Твоего Бакунина из Интернационала выперли.
Я невежливо заржал:
— Ага, выперли. А знаешь, как?
Две трети секций Международного товарищества рабочих — так назывался Первый Интернационал — следовали антиавторитарным идеям Бакунина и французского анархиста Прудона. И голосовали соответственно, даже в Германии против марксистов активно выступали лассальянцы. А вот Маркса с Энгельсом, сторонников «партийной дисциплины» и казарменного коммунизма, это не устраивало, зато они получили большинство в Генеральном совете, на тот момент чисто техническом органе.
А дальше хитрован Энгельс сообразил: раз в уставе записано «одна секция — один голос», то нужно наплодить побольше подконтрольных секций! И пошло-поехало: рядом с многотысячной Юрской федерацией возникает Бернская секция из двадцати человек, рядом с громадной Мадридской — малюсенькая Новая мадридская, которой для гарантии поставили рулить Лафарга, зятя Маркса. Ну и еще некоторые аппаратные штучки, например, Маркс пригласил на конгресс всех своих друзей и заставил немецкие секции избрать их делегатами.
В результате сходняка 1871 года в Гааге года «авторитаристы» получили большинство в Генеральном совете — кто контролирует выборы, тот контролирует состав выборного органа, 146%, вот это вот все. После чего Генсовет элегантным движением и вопреки уставу преобразовал себя из технического в управляющий и руководящий орган Интернационала. Бакунин, за которым шло большинство членов, протестовал, но его исключили по формальному поводу. Самые многочисленные секции (испанская, швейцарская, итальянская, бельгийская, голландская, британская, французская) ушли вслед за ним, но Генеральный совет подал это как «исключение», оставшись рулить лояльным меньшинством. Так что фишка с наименованием меньшей части партии «большевиками» отнюдь не Лениным придумана. Только у Маркса с Энгельсом не вышло проект вытянуть, Интернационал после раскола потрепыхался еще годика два-три и развалился окончательно.