Батько. Гуляй-Поле (СИ)
Пока я все это выдавал, Сергеев все шире и шире открывал глаза, невзирая на дорожную пыль столбом и отсутствие очков. Понятное дело, социал-демократы излагали эту историю совсем иначе, а о многих деталях попросту умалчивали, если не перевирали в духе «Бакунин гад и раскольник, от Маркса и Энгельса сияние исходит».
— Но откуда…
— Люди все знают, Федор. И все помнят. Не надо думать, что они слепые. А нелепая грызня между «анархистами» и «коммунистами» на руку только буржуазии.
Артем замолк и разглядывал проносившиеся мимо обочины и недалекий берег Гайчура — водитель разогнался километров до сорока, не меньше, и сосредоточенно держался за руль. Я тоже помалкивал, хотя мог бы добить гостя, например, обвинениями в плагиате «Манифеста Коммунистической партии», в который молодые Маркс с Энгельсом натащили немало общих мест из воззрений тогдашних радикальных демократов, порой переписывая фразы целиком. Широко распространенная забава в те годы — написание манифестов, кто только не отметился…
— Это неважно! — наконец разродился итогами своих раздумий Сергеев. — Маркс и Энгельс проложили самую нужную для пролетариата дорогу!
Ну хоть так, мог бы и в драку полезть.
— Ладно, на чем мы остановились? На Центральной Раде? Так я повторю тебе, Нестор — нет у них общественного мандата, чтобы власть взять.
— Да никого это не будет волновать! Царя скинули, что получили? Разброд и шатание, недовласть в лице временных. Их скинут — все пойдет вообще вразнос, у кого сила, того и власть будет!
— Ну и какая за ними сила?
— Пара корпусов как минимум.
Два великих ума, Керенский и Корнилов, в ходе «демократизации» армии придумали украинизировать 34-й и 6-й корпуса, заменив в них русских офицеров на украинских. В боях означенные соединения вроде не отличились, во всяком случае, я ничего такого не припоминал, однако, на подозрения наводила фамилия одного из корпусных командиров — Скоропадский. Уж больно хорошо к ней клеилась добавка «гетман», тем более, что его же недавно избрали атаманом «Вольного казачества», о котором я не преминул напомнить:
— Добавь к этому тысяч сорок-пятьдесят «вольных казаков». Вроде немного, но в него не принимают «враждебных к Украине». Догадайся, кого они поддержат?
Артем фыркнул.
«Фиат», словно передразнивая, подпрыгнул на кочке и фыркнул тоже. Тут уж не выдержал и фыркнул я.
Так, со смехом, и доехали до Хвалибоговки, которая отличалась от Гуляй-Поля разве что размером и названием — тот же Гайчур с вытащенными на берег лодчонками, те же хаты-мазанки, такие же длинные ометы пшеничной соломы, оставшейся после молотьбы.
Вывески лавок, крытые железом дома ближе к церкви, редкие прохожие — у всех полно дел, осень, горячее время на селе, только от самой окраины за нашим «фиатом» побежала, нарастая с каждой минутой, орава мальчишек, вопивших от радости и махавших руками куда сильнее, чем ветки яблонь и груш за палисадниками.
А уж когда мы выгрузились из авто… После первого же взгляда на наши рожи, ребятишки покатились со смеху, тыкали в нас пальцами и хватались за животы. С недоумением посмотрел на своих спутников и чуть не заржал сам: Артем ехал, пряча от пыли рот в поднятый воротник и его лицо поделилось пополам, пыльное сверху и чистое снизу. Еще веселей выглядел водитель, у которого чистыми остались подбородок под шарфом и «окуляры» вокруг глаз от очков. Полез к зеркальцу — я тоже красавец, левая щека, которую подпирал рукой, относительно чистая, правая вся в пыли.
Хорошо еще дождя не случилось, а то в машине без тента вообще бы незнамо как выглядели.
Два ведра воды и пятнадцать минут потребовались, чтобы привести себя в порядок, после чего Артем принялся, как заправский журналист, ловить селян и устраивать им опрос общественного мнения. И в Хвалибоговке, и в Мирополе, и в Гайчуре ему отвечали примерно одинаково — мы только-только получили землю и начали на ней работать, так что отвалите от нас все. Общее настроение резюмировал шебутной дедок, которого мы догнали, уже развернувшись в обратный путь:
— Чого хочимо? Та жити вильно и незалежно.
— А как же власть, правительство?
— Да чорт його батька знае, звидкиля воны взялыся! Нам воны не треба.
Авто трюхало обратно по прямой дороге, Артем переваривал полученные в Советах и от людей сведения, а я любовался степью — листья с редких деревьев уже вовсю облетали, и ничто не загораживало простора от края до края горизонта. Но придется, придется сажать лесополосы, тут без этого никак. А если еще прудов нарыть, как колонисты делают — вообще золотой край будет, живи да радуйся!
— И все-таки, крестьянство это мелкобуржуазная стихия, и здесь это слишком хорошо видно, — после долгой паузы Артем озвучил свои выводы. — Придется ее обуздывать.
— Крестьян слишком много, пупок развяжется.
— Ничего, мы будем строить заводы… — мечтательно протянул Артем.
— То есть, превращать крестьянина в рабочего, логично. Но как? Он же мечтал о земле, наконец-то ее получил, ты представляешь, как он в нее вцепится? Нет, бросить все и уйти в город смогут лишь единицы.
— Через организацию трудовых армий, как писал Маркс.
Оп-па, а не троцкистские ли идейки гуляют в голове товарища Сергеева? Или жизнь не успела как следует ткнуть его носом в расклады?
— Трудовые армии, товариш Артем, чушь собачья. И на надо вскидываться, Маркс европеец и писал о европейцах и для европейцев. Его принципы сами в крестьянской стране работать не будут, их можно продавить только через диктатуру…
— Именно так! Через диктатуру пролетариата!
— … и террор, иначе с массовым нежеланием идти в рабочие вам не совладать.
Водитель давно уже перестал греть уши — ну чего там интересного, в дебрях теории? — и не менее быстро погнал обратно. Хорошо, когда человек своим делом занят, а то когда прислушивался, все норовил на кочку или в ямку заехать. А так ровненько ведет, препятствия объезжает.
— Что поделать, товарищ Нестор, революция требует суровых решений.
Страшное дело идеалисты. Если жизнь не желает укладываться в их надуманные схемы — тем хуже для жизни. Натурально, «Фабрика складных кроватей имени товарища Прокруста». Вот какого хрена из вполне приличной экономической теории Маркса, которая работает аж в XXI веке (с изменениями и дополнениями, разумеется), потребовалось делать такую жесткую идеологию? Там ведь в «Манифесте», если вчитаться — страх и ужас.
А ведь Сергеев впечатления фанатика не производит — глаза умные, слюной не брызжет, но ведь пойдет «за партией». Однако капля и камень точит, и я продолжил свои инвективы:
— Скажи ты мне, суровый революционный товарищ, какая трудовому крестьянству разница, кто его давит? Что под буржуями и помещиками хреново, что под пролетариями, а?
Артем предпочел промолчать, тем более мы уже добрались до Гуляй-Поля, и принялся разглядывать дома, сараи и мелькавшие между ними огороды в глубине кварталов. А еще через пару минут водитель лихо затормозил на углу Великой и Пологской:
— Приехали, товарищ Махно!
Едва выбравшись из авто, мы обернулись на хлопок тяжелой двери: из гимназии, прижимая к груди стопку книг, вышел долговязый поп. Настоятель Крестовоздвиженской церкви сделал было шаг в нашу сторону, но увидел Артема и меня, нахмурился и заспешил от автомобиля, взбивая подолом рясы пыль.
— Это что, — махнул ему вслед рукой Сергеев, — закон божий преподает?
— Есть такое дело.
— А куда же смотрит революционный Совет? — съехидничал гость.
— У нас, товарищ Артем, свобода. Хотят люди в церковь ходить — хай их ходят. А если запрещать да закрывать, наплодим обиженных и просто врагов. Лучше так, понемногу, не запретами, а новой жизнью.
— Занятия для всех?
— Не, только для желающих.
— И много таких?
— Пятая часть от всех учащихся. Да и тех по большей части батьки с матерями заставляют.
— Добренький ты, товарищ Махно.
— Я не добренький, я энергоэкономный.