Батько. Гуляй-Поле (СИ)

— Ой, а эти закорючки что значат? — ее пальчик ткнул в мою правку.
— Корректурные знаки. Заменить, удалить, вставить, поменять местами, добавить пробел, красную строку и так далее.
— А почему применение силы вычеркнуто?
— Желательно не множить насилие в мире без крайней нужды, его и так слишком много.
— Но ведь есть же такие, кто никак с нами не согласится!
Эх, как у нее все легко и просто!
  
— Есть. Но с ними можно иначе, через бойкот, изгнание и так далее. Пока они на нас оружие не подняли — мы их не трогаем.
— Это как с Софроном Глухом? — подколола Татьяна.
И откуда только узнала?
— Именно так. Мы его не трогали, а что он себе врагов пол-села нажил, ну так кто же ему виноват?
Она состроила недоверчивую гримаску и снова уткнулась в разбираемый текст. Возились мы с ним почти до вечера, но все-таки у нас получился тот самый «катехизис».
Когда Татьяна собрала свои вещички в небольшую сумочку и совсем собралась уходить, меня вдруг озарило:
— А я ведь даже твоей фамилии не знаю!
Татьяна присела в шутливом книксене:
— Ольшанская.
— Из поляков, что ли? — громыхнул тоже засобиравшийся домой Крат.
— Да, — потупилась Татьяна и тихо добавила: — Дед после ссылки в Сибирь сюда переехал.
— Революционер, стало быть?
— Повстанец.
— Ну и славно, — закончил я выяснение родословной. — Все, по домам! И еще раз спасибо за текст!
— Не за что! — сверкнула глазами Татьяна и убежала чуть ли не вприпрыжку.
Девчонка совсем еще. Эх, был бы я лет на сорок помоложе!
Стоп.
Какие сорок, Махно на пятьдесят лет моложе меня! Самое удачное сочетание — ей двадцать, ему нет тридцати. Умная и красивая, да еще смотрит восторженным взглядом, что еще надо? Каноничненько выйдет: я — начальник, Татьяна — секретарь-машинистка, прямо как в анекдотах. Но, пожалуй, это неплохой вариант.
Раздрай во властях после корниловщины имел для нас некоторые приятные последствия: организация крепла, ее сердце — Гуляй-Польская группа анархо-коммунистов — нарабатывала авторитет, Советы укреплялись. Губернский Исполком даже возжелал иметь при себе нашего представителя, после бурного обсуждения отправили в Екатеринослав Леву Шнайдера с мандатом, в котором прописали его полномочия. Почти всю работу Исполкома волок член Федерации анархистов, с ним у Левы получились очень неплохие отношения. Шнайдер смог наладить поставки сырья для заводов Гуляй-Поля, о которых просили профсоюзы деревообделочников и металлистов.
Сентябрь 1917, Александровск
А вот на уездном уровне, в Александрове, все не так сладко: там наша активность вызывала изжогу. «Временные» всеми силами старались удержать город под своим контролем и у них неплохо получалось — собственно «вертикаль» рухнула по всей стране, и оттого в каждом городе, уезде или губернии власть оказывалась в руках тех, кто не боялся брать ответственность и работать, кто умел организовывать и добиваться исполнения. В Александровске такими людьми оказались правительственный комиссар Добченко и военный комиссар Мартынов.
Вот меня с Борей Вертельником группа анархо-коммунистов и направила общим решением выступать на тамошних заводах по приглашению рабочих и солдат. До станции Александровск 2-й мы добрались на поезде, до военных мастерских, занявших бывший завод сельхозорудий Бадовского — пешочком, мимо старого кладбища.
М-да, впечатление еще сильней, чем в Екатеринославе-Днепропетровске: никакого тебе могучего промышленного центра, никаких Днепрогэса, автозавода, моторного — так, крупный уездный город, раз в двадцать меньше знакомого мне Запорожья.
Все вывески на русском. Ну ладно еще название станции — Екатеринославская железная дорога принадлежит казне, ей положено на русском. Но городские гимназии, мужская и женская, коммереское училище, детский приют, да что там, все лавки и магазины — вывески исключительно на русском. А, нет, соврал — мелькнула одна, «Всеукраінське товариство Просвіта». Возле нее спорили три странных одетых типа: пиджаки, жилетки, шляпы и вышиванки с галстуком-веревочкой. Чисто Никита Сергеич Хрущев, не к ночи будь помянут.
На Литейной улице нас встретил представитель солдатского комитета и с ходу принялся забрасывать вопросами.
— Спокойней, товарищ, давайте всех соберем, всем ответим!
В столовую завода набилось человек двести, и каждого интересовало, что происходит в Гуляй-Поле, но больше всего солдатам хотелось знать, что делать с местной властью.
— У нас тут хватает левых эсеров и большевиков, анархисты тоже есть, — жаловался рябой солдат с рыжеватой бородкой, — да только высунешься, как военный комиссар сразу отправляет на фронт.
— Точно! Так и есть! — поддержали его остальные. — Помогите нам, товарищ Махно!
— Отозвать своих представителей из Совета и Общественного комитета не пробовали?
— Да как же, если нас сразу на фронт?
— Что, и винтовок у вас нету?
Вот с такой интервенции начался наш доклад. Рассказали о Крестьянском союзе, о Совете, о немецких колониях, о собственной милиции и школе. Солдаты слушали внимательно, задавали вопросы и шепотом обсуждали услышанное.
— Так скажу, товарищи, сейчас главное это взаимодействие и организация. Потому предлагаю установить постоянную связь с крестьянами уезда через Гуляй-Поле и дружно действовать против контрреволюции.
— Против какой контрреволюции? — крикнули из задних рядов. — Вся власть в руках революционеров! Откуда же может взяться контрреволюция⁈
— Это кто там? — я тихо спросил избранного в «президиум» рябого.
— Военный комиссар Мартынов, из эсеров, — чуть не сплюнул солдат.
Военком с присными, явившись без приглашения, влезли в доклад и превратили его в диспут.
— Так вы сами и создаете контрреволюцию, господиин Мартынов! — ахнул сразу из главного калибра Вертельник.
Почти двухметровый Борис навис над собранием и принялся чехвостить власти. И вот тут я порадовался, что у нас есть школа анархистского актива — пусть слабенькая и кривенькая, но полемические приемы я не зря ребятам втолковывал.
Короче, Боря подвел Мартынова к признанию того факта, что влияние на солдат у правых эсеров и меньшевиков, засевших в Общественном комитете, не идейное, а чисто административное. И если Мартынова и Ко сместить с должности, то все их влияние рассеется как дым.
После мастерских мы успели выступить в Техническом училище и на заводе Циглера, где нас догнал взмыленный рябой солдат:
— Товарищ Махно! Товарищ Вертельник! Мартынов послал вас арестовать!
— Не слишком круто берет? — прогудел Борис.
— Так он не сам, он Добченко, комиссара от правительства, подбил!
Оружие мы с собой носили, но «оказал сопротивление при аресте и застрелен» — не самый лучший финал для моей здешней эпопеи.
— Сховаться бы вам… — предложил работяга лет пятидесяти, стриженый ежиком.
— Или тикать, — добавил рябой.
— О! — выскочил из толпы парень в тужурке железнодорожника. — Тут стрелка рядом, поезда тормозят, можно запрыгнуть!
— А когда следующий в сторону Волновахи пойдет?
— Минут через пятнадцать.
Путеец довел нас до насыпи, на которой мы и залегли. Вскоре из города по бывшей Ярмарочной, переименованной в улицу Гоголя, в сторону завода протопал целый взвод с оружием под командой перевозбужденного Мартынова.
— А если в них сейчас стрельнуть, шо будет? Разбегутся чи ни?
— Я тебе стрельну! — кулак под носом у Бориса подтвердил серьезность момента.
— А я чо, я ничо, — прыснул в кулак Вертельник.
Вот зараза, шуточки ему!
Поезд притормозил прямо у нашей лежки, и мы запрыгнули на площадку к тормозному кондуктору. Здоровенный лоб Вертельник и два пистолета убедили путейца не ссаживать непрошеных пассажиров — через час мы сошли сами и дальше поехали в Гуляй-Поле на перекладных.
  
Добрались только для того, чтобы срочно собраться обратно — две телеграммы из Александровска не оставляли сомнений: «временные» начали аресты «оппозиции». Нас они сцапать не успели, а вот нашу губернскую звезду, известную анархистку Марусю Никифорову и еще десятка три анархистов и большевиков определили в тюрьму.