Батько. Гуляй-Поле (СИ)
— Здравствуйте, Нестор!
От ее звонкого голоса я застыл столбом.
— Вот, я приехала!
— Проходите, — в растерянности пробормотал я и спохватился: — Давайте ваш чемодан! Ого, какой тяжелый! Как же вы его дотащили?
— Там «Ундервуд», машинка пишущая, я умею на ней печатать.
— Зачем же ты ее тащила?
— А я из дома ушла!
Вся власть Советам!
Сентябрь 1917, Гуляй-Поле
Час от часу не легче! Мало мне геморроя с устроением новой жизни, с наскоками всяких администраторов из уезда и губернии, с глухим недовольством кулаков, с чрезмерным энтузиазмом дорвавшихся до земли крестьян, так еще и эмансипированная девица на мою голову! Вот зачем я ее приглашал приехать? Поделом тебе, старый хрен Константин Иванович — привык, что такие реверансы есть форма вежливости и ни к чему не обязывают, так тут времена другие и нравы другие!
Хорошо хоть с жильем все устроилось почти по щучьему велению — Агаша Кузьменко взяла Татьяну к себе на квартиру. В смысле не в городской дом с ванной, клозетом и прочими удобствами, а в половину хаты с печью. Вода — в колодце, удобства — во дворе. Интересно, долго ли городская барышня в таком дауншифтинге протянет.
Но пока она держалась неплохо — поставила в Совете свою трещотку и бодро-весело печатала на ней листовки и постановления. Настолько бодро, что к нам повадились экскурсанты смотреть на такое чудо. А соратнички из числа молодых-неженатых старались попасть в Совет как можно чаще. Неудивительно — Татьяна, что называется «аппетитная», с обаятельной улыбкой, при которой на слегка пухлых щечках едва намечаются ямочки. Невысокая, не худая и не полная — такие либо расплываются в квашню и превращаются в «теток», если за собой не следят, либо наоборот стройнеют.
Но близко воздыхатели не подбирались — городская, образованная! Да к тому же под крылом самого Нестора!
А я тоже старался держать дистанцию, хотя Татьяна при каждом удобном случае тыкалась ко мне за советом, так что работать стало заметно труднее. Одно счастье, по вечерам, когда все сваливали, а Сидор караулил вход, я садился за машинку — уметь-то я умел, я же в штабе округа на такой печатал. Не прямо на «ундервуде», а на чисто механической, оттого всю жизнь по клавишам со страшной силой колотил. Электрические машинки в штабе тоже были, ГДР-овские, кажется, но солдат к такому ценному имуществу близко не подпускали, на них работали только вольнонаемные, обычно офицерские жены.
Но все равно на «Ундервуд» пришлось переучиваться — клавиатура-то дореформенная, ЙІУКЕН вместо родного ЙЦУКЕНа, буквы Ц и Э вообще на место бекспейса уехали. Хорошо хоть новых-старых только две добавилось — ять и та самая I, зато ни фиты, ни ижицы.
Вот и колотил я понемногу тезисы для листовок или наброски для статей. Тем более повод неубиенный — корниловщина! Нас-то она практически не затронула, если не считать телеграммы из Екатеринослава, которую я зачитал бывшим в тот момент рядом:
— В Гуляй-Поле зпт Совет РКиСД тчк Образовать боевой комитет которым принять все меры сохранению порядка спокойствия тчк обеспечить надежную охрану складов зпт установить надежную связь частей войск советом тчк принять меры разоружению следующих фронта тчк находится боевой готовности исполнять приказы только совета тчк гаврилов тчк.
Савва, недавно общим решением поставленный в начальники милиции, машинально поправил заткнутый за пояс пистолет:
— Шо будемо робыты?
Остальные тоже смотрели на меня, ожидая решения.
— А ничего.
Легкий шумок недоумения и облегчения пронесся по Совету.
— Боевой комитет, товарищи, у нас и так есть, буржуазию мы разоружили, все дела в волости крепко взяли в свои руки. Кто с фронта бежит, у того и без приказов винтовки отбираем. Так что зря не полошимся и действуем по плану.
Где-то под Петроградом агитаторы останавливали эшелоны, стрелялись генералы, в Могилеве будущий создатель Добровольческой армии Алексеев арестовал будущего командующего Добровольческой армии Корнилова, но все это бурление нас не затронуло. Разве что Екатеринославский Совет с перепугу выдал оружие Федерации анархистов, так что нам нежданно-негаданно перепало тридцать ящиков винтовок. Ну и пользуясь «чрезвычайными» полномочиями, начисто разогнали все самостийные и временные органы, установив, смешно сказать, единовластие в лице Гуляй-Польской группы анархо-коммунистов.
И, не дожидаясь Декрета о земле, приступили к конфискации помещичьих и церковных угодий, опираясь на кадастровые документы, вытрясенные из земства. Но без раздачи — каждому достанется с гулькин нос, будто и не было. А поскольку желающих в «колохозы» уже хватало, товарищества на эти земли и сажали.
Опять потянулась волна ходоков из окрестных волостей с однотипными вопросами — а как, а что, а в каком порядке? Урывая часы ото сна, я набрасывал своего рода земельный катехизис, но конца-края этому не предвиделось.
Темные теплые ночи радовали звездопадом, днем низкое солнце грело жарче, чем весной, в степи с каждым вдохом чистого и прозрачного воздуха тело наливалось силой и свежестью, а я копался в бумагах. Или удирал от них в поездки по волости — за лето я неплохо насобачился ездить верхом и править повозкой, умения совершенно необходимые в приазовской степи. Меня (вернее, мою черную косоворотку или френч) уже узнавали издалека, здоровались и затевали неспешные селянские разговоры о грядущем. И снова я до стиснутых зубов жалел, что не успеваю накропать простенькую брошюру с ответами на основные вопросы.
Из соседней Успеновской волости я вернулся в третьем часу дня, сразу же расседлал Серко и задал ему сена. Конь фыркнул, требуя корма посущественней, но получил только похлопывание по шее и половинку яблока:
— Не капризничай, жуй, что дают!
Очень я его хорошо понимал — сейчас опять перебирать документы, писать ответы, от которых у меня уже голова кругом. Смешно, насаждаю вольные Советы и анархию бюрократическими методами. Эх, мне бы телестудию, вот бы развернулся!
Проскочил мимо Татьяны, тут же появился Сидор, из своего закутка взмахнул рукой Савва — все в порядке!
Через полчаса, взяв очередные листы с верха стопки, я уперся в ровные строчки «анархического катехизиса», прочитал пару абзацев и начал накидывать правку, помечая строки по старой газетной привычке корректорскими значками. На середине текста пришла самодовольная мысль «А неплохо получается!», но следом я напоролся на пассаж о необходимости применения силы к тем, кто против. Так-то впереди у нас года три-четыре сплошного применения силы и превышения пределов необходимой обороны, но зачем приучать к этому заранее?
Вторым темпом меня, как ушатом холодной воды, накрыло озарением — я ведь это не писал, я же только тезисы успел набросать! Пока задерганный мозг метался между «Враги подбросили!» и «Наконец-то сон порвался!», я внимательно осмотрел странички.
«Ундервуд», через два интервала, с широкими полями — ровно то, что надо для правки и заметок. Суматошно полез искать наброски тезисов — а нету! Это что же получается, Татьяна по моим кривым записям нашлепала вполне годный текст? Ну, за исключением некоторых моментов.
Сжимая напечатанное в руках, вылез из-за стола и пошел на стрекот пишущей машинки и некоторое время бродил по Совету от Крата к Савве, наблюдая за реакцией Татьяны. Она спряталась за высокой кареткой «Ундервуда» и не переставала колотить по клавишам, но боковым зрением я поймал пару взглядов искоса — то ли она мою реакцию отслеживала, то ли просто поглядывала на «начальство», не поймешь. Так и не решив, что это за взгляды, я рубанул с плеча и положил листы перед ней:
— Ты расписала?
Она молча кивнула, от ключиц вверх поползла красная волна.
— Молодец, хорошо получилось!
Краснота залила щеки доверху. Господи, что за время неиспорченное — похвалишь барышню, а она запунцовеет, как маков цвет!
— Только есть несколько замечаний, вот смотри…