Ее дикие звери (ЛП)

Мой первый инстинкт — найти кухонные мусорные баки и выбросить все это туда. Преимущество моего ароматического щита в том, что он не оставляет моего запаха на одежде или простынях и работает круглосуточно, а это значит, что полиция не сможет учуять меня на гадюке. Поэтому я обхожу столовую с тыльной стороны, и, к счастью, пространство между зданиями свободно от патруля. Я осторожно открываю мусорный бак и некоторое время стою там, присматривая место для своей ноши.
  
— Прости, — шепчу я. — Мне чертовски жаль. Кем бы ты ни был.
На самом деле, если мой отец убивает змею, то для этого есть какая-то причина, — будь то неподчинение, неуважение или невыполнение своих обязанностей. Но кто бы это ни был, он не заслуживает того, чтобы его тело выбрасывали в мусорный бак. Никто этого не заслуживает.
Я не могу этого сделать.
Слезы текут по лицу, и я стараюсь не рыдать из-за того, во что превратилась моя жизнь. Из-за контроля, который он имеет надо мной, даже здесь, где существует федеральный мирный договор. С тяжелым вздохом я опускаюсь на холодный бетон.
Что-то первобытное во мне смотрит на восток.
Потому что я знаю трех зверей, которые умеют избавляться от мертвых тел. Которые не единожды совершали отвратительные поступки. Бегать по кампусу с мертвым телом — новый вид унижения, и это опустошение захватывает мой разум оцепенением, превращая мои мысли в ничто, кроме смога и теней.
А потом мои ноги начинают двигаться сами по себе. Через несколько секунд я выхожу из переулка и сворачиваю на знакомую тропинку. Моя анима стонет, она — единственное, что я слышу, единственная сила, толкающая меня, направляющая прямо к мужским общежитиям.
Не успеваю я опомниться, как уже стою перед старым зданием, стараясь не задыхаться, слегка покачиваясь на ногах под стрекотание цикад в траве.
Я смутно осознаю, что это полумесяц, серебристо-голубой свет которого самым неземным образом ложится на готические изгибы и замысловатую решетку спальни.
Это могло быть сном. Совершенно другой мир.
Мир, в котором из темноты приближается фигура.
Моя анима скулит, когда тени расступаются перед высоким волком, крадущимся по тропинке. Мои губы приоткрываются при виде его обнаженного торса, выставленного на всеобщее обозрение, как на выставке в Лувре. Он блестит от пота, татуировка волка на груди переливается в свете ночных фонарей. Волк пришел прямо из спортзала, потому что на его руках грязь, а темные кудри взъерошены от бега. Черные спортивные штаны приспущены так низко, что я вижу его пояс Адониса — глубокие выемки, уходящие в штаны, открывающие завитки волос. Толстые вены тянутся от его рук вверх по предплечьям, и я почти хнычу при виде этого. Он — дикий бог, вернувшийся с охоты.
Во рту внезапно становится сухо, как в пустыне.
Я хочу запрыгнуть на него и проглотить целиком.
Но у меня в руках мертвая змея, которая тяжело давит своим весом. Я подавляю рыдание и следую за ним по пятам, пока он вытаскивает свой студенческий билет из кармана штанов.
Я тут же протискиваюсь боком и позволяю двери закрыться за мной. Дикарь взбегает по крутой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и я следую за ним, как призрак, полная решимости держать его идеальную, блестящую, мускулистую спину в поле моего зрения.
Я трусцой поднимаюсь по лестнице следом за ним и, преодолев пять пролетов, задыхаюсь к тому времени, как мы достигаем верха.
Я сдерживаю дыхание предплечьем и на цыпочках, как идиотка, следую за Дикарем, пока он крадется по широкому коридору.
В мужских общежитиях шумно пятничным вечером.
Из динамика гремит музыка RnB, мужчины смеются и кричат. Слышны звуки, издаваемые трахающимися парочками, несколько анима откровенно визжат от удовольствия.
Желание, витающее в воздухе, кружит мне голову хищным ароматом, и обволакивает кожу, густое, как кленовый сироп.
Звери, бродящие по коридорам, расступаются перед Дикарем, словно вода, и каким-то образом между началом коридора и концом я практически прижимаюсь к гладкой коже его спины, как будто она мой спасательный круг.
Потому что прямо сейчас так и есть.
Я едва замечаю зверей, с которыми практически сталкиваюсь. Я едва замечаю шум. Все исчезает при виде моей пары, поднимающейся по драконьей лестнице.
Погрузившись в первобытные глубины своей анимы, я упрямо преследую его на протяжении всего пути вверх по потайной лестнице…
И немедленно останавливаюсь как вкопанная.
Потому что, не успев подняться по последним ступеням на шестой этаж, Дикарь оборачивается и ждет, глядя прямо на меня с каменным лицом и выражением предельной сосредоточенности.
Его голос смертельно серьезен.
— Твое дыхание всегда выдает тебя, Регина.
Ксандер и Коса подходят к нему сзади, скрестив руки на груди, как стражи всего мрачного, словно давно ждали меня.
Глава 47
Аурелия
— Сними это, — приказывает Дикарь. — Сними, или я вытащу тебя сюда и буду кусать твою тонкую шейку, пока не снимешь.
Прежде чем я успеваю выдавить ответ, Коса делает шаг вперед и, подняв один палец, резко проводит им вниз.
Моя невидимость сходит мгновенно, как по приговору. Одна пара глаз вспыхивает, у двух других расширяются зрачки — они осматривают меня с головы до пят. Ореховые, небесно‑голубые, неоново-белые. Я не двигаюсь. Даже не дышу. Мне плевать, что я в изорванных пижамных шортах и футболке. Я только смотрю и дрожу под тяжестью той чистой потребности, что пульсирует в каждой артерии, капилляре и вене. Это больно. Это жжёт.
Я позволяю остальным щитам опасть к моим ногам, словно тонкая марля.
Они одновременно делают резкий вдох — и я вместе с ними, потому что на их шее появляются три прекрасные брачные метки. Прекрасные, сияющие небесные знаки, такие правильные, такие верные.
Но их взгляды скользят вниз, на свёрток в моих руках.
Что‑то заставляет меня посмотреть на Ксандера. Я понимаю, что с него сняли обсидиановые оковы, потому что его глаза светятся.
— Регина. — Дикарь делает шаг в мою сторону.
— Ты, — но я указываю на Ксандера. Я обхожу волка и подхожу к дракону с пустым выражением лица. Голос звучит не по‑моему, когда я бросаю свёрток у его ног и отступаю на шаг назад. — Испепели его.
Приказ, грубый и настоящий.
Проходит доля секунды, и он, против воли, реагирует. Ксандер поднимает руку, и свёрток вспыхивает жарким красно‑оранжевым пламенем.
Я закрываю глаза, но пламя окрашивает веки в красный и печёт обнажённые конечности. Драконье пламя будет достаточно горячим, чтобы обратить всё в пепел. Не останется тела. Никаких костей для опознания. Никаких улик против меня.
Щёки становятся влажными ещё до того, как слёзы успевают превратиться в пар.
Из-за потерянной жизни, из-за моих суженых, из-за этой безнадёжной ситуации, в которой я оказалась.
Когда я снова открываю глаза, Дикарь уже стоит у меня за спиной. Со снятыми щитами я ощущаю его полностью. Его сила дика, как бурные речные пороги, и так же изменчива и неукротима, как глубокие джунгли. В нём есть насилие, агрессия, но всё это переплетено с чем‑то иным, что манит меня к себе.
В воздухе витают вопросы, тяжёлые как свинец, но я их отбрасываю.
Я резко оборачиваюсь. Глаза Дикаря расширяются от удивления, ноздри подрагивают — он улавливает моё желание. И я понимаю: нет слов правдивее тех, что вырываются из меня, когда я рычу:
— Ты мне нужен.
Дикарь не улыбается. Не смеется. Нет, он хватает меня сзади за шею и притягивает к себе с диким рыком, впиваясь в мои губы.
  
Он приподнимает меня за задницу, и я цепляюсь за его обнаженную грудь, обхватывая ногами в полном отчаянии. Я стону в соприкосновение наших губ, наши рты раскрываются и сходятся в жадном поглощении. Мы боремся за доминирование, яростно толкая и втягивая друг друга. Я зарываюсь пальцами в его волосы и тяну. Он — сплошь зубы, язык и рычание, и этот чисто животный инстинкт ошеломляет.