Метод Макаренко. Том 2 (СИ)

Последняя фраза стала для меня неожиданностью. Я даже выглянул из-за обломка стены, чтобы увидеть Художника, то есть, Антоху. Но он надёжно спрятался.
— Почему?
— Что почему? Почему я хочу отомстить за убийство друга? Всё просто, потому что он и был моим настоящим братом. Не по крови. Да и понял это я уже тогда, когда было поздно. Возможно, если бы это случилось раньше, я бы сумел как-нибудь помешать этому. Но… Хотя, знаешь, Ларин ведь тоже не брат мне по крови. Иронично, да? — Художник тихо рассмеялся, и смех этот был каким-то больным, безумным. — Меня усыновили в детстве. Величайшая ошибка моих родителей. Им же было бы лучше, если бы они оставили меня гнить там, где я был.
  
С каждым новым словом, меня будто пыльным мешком по голове лупили. Я прикрыл глаза, упираясь затылком о стену. Как же ты запутался, Антоха. В какой момент это произошло и когда я упустил тебя? Хотя в то время мне казалось, что я сделал всё, чтобы помочь ему встать на правильный путь. Оказалось, этого было недостаточно. Что ж, я не всезнающий бог, к сожалению.
— Но, довольно слов, учитель, — резко крикнул Художник. — Я немного лукавил, когда говорил, что у нас время не ограничено. Точнее, мы-то с тобой можем сидеть здесь и беседовать до скончания времён, а вот у Глеба времени не так много, и, если ты хочешь, чтобы он выжил, нужно поспешить. Хочу дуэль. Всегда было интересно, каково это.
— Ну так выходи и дерись, как мужик. Что ты прячешься за стены и пистолеты, как ссыкуха? Или ты смелый только против баб в тёмном парке?
Это была чистой воды провокация с моей стороны. Помнится, Антон терпеть не мог, когда кто-то указывал на его слабость или намекал ему на его ранимость, сравнивал с женщинами. Это был его триггер, пунктик, и я надеялся, что это сработает и сейчас.
Играть по его правилам я больше не хотел. Довольно. Он снова что-то ещё придумает, найдёт лазейку. А мне нужно было в кратчайшие сроки обезвредить его и узнать, где он спрятал Глеба. Если понадобится — выбью из него эту информацию.
Надеялся я не зря. У Антона так и не получилось избавиться от своих детских комплексов. Я услышал, как что-то упало на пол, а следом прозвучал голос самого Художника:
— Ты прав. К чёрту костыли и прятки. Пусть будут кулаки и сталь. Выходи.
Я выглянул из-за стены, за которой укрывался и увидел, что он стоит с разведёнными в стороны руками. Капюшон он снял. Мать честная! Что он с собой сделал?
Если бы он до этого не сказал всё то, что сказал, я бы ни за что на свете не узнал бы в этом существе того прежнего симпатичного парнишку, которым он был.
И дело не в возрасте. Да, со временем люди меняются, но здесь было другое. Передо мной стоял высокий, тощий человек с абсолютно лысой головой. Он был настолько худым, а кожа на лице обтягивала череп так плотно, что казалось, будто это и был череп. Глаза запавшие, взгляд голубых глаз холодный, безжизненный, ни намёка на эмоции. И всё это венчало большое количество татуировок, которые были везде: лицо, шея, кисти рук, даже на лысине.
Да, Антоха, теперь уж точно тебя никто с девчонкой не перепутает.
Всё это время я не просто стоял и пялился на Художника. Постепенно, шаг за шагом, я сокращал дистанцию между нами.
В тот момент, когда я встал напротив него и принял стойку, зажав в руке нож, он улыбнулся, наклонился и вытащил из-за голенища берцев свой нож.
— Начнём, — проговорил он, и его глаза блеснули кровожадным огоньком.
Закипела драка. Я бы не назвал её изящной или красивой. Наверняка она выглядела со стороны довольно грязно и жестоко, потому что мы не красовались на потеху публике, которой здесь и не было.
Мы сражались по-настоящему, каждый за свою жизнь. Это только в книгах или в кино изображена выверенная хореография боёв, где герои принимают героические, эстетичные позы. В жизни всё обстоит немного иначе.
Два сцепившихся в клубок тела, которые наносили друг другу опасные удары, чтобы поскорее убить. Несколько раз я пропустил парочку довольно хитрых и грязных выпадов. Им я сам его научил, а с годами Художник отточил своё мастерство.
Поэтому было сложно. Но в какой-то момент я поднырнул под его руку, наклонился и чиркнул его по ноге. Вышло довольно глубоко. Его нога подкосилась, и он рухнул на пол. Я не стал упускать этот шанс. Запрыгнув сверху и зафиксировав коленями его руки, я несколько раз заехал кулаком по его роже.
— Где Глеб? Отвечай, падла! — я ударил ещё раз. Его голова мотнулась, и он застонал.
— Не скажу. Он… тоже… в списке и должен умереть, — прохрипел Художник и растянул разбитые губы в улыбке.
Я зарычал, занёс руку для очередного удара, но моё колено соскользнуло с его руки, и Художник воспользовался этим. Ловко извернувшись, он вмазал кулаком мне по челюсти снизу вверх. Да так сильно, что в глазах немного потемнело, и я чуть ослабил хватку, благодаря чему ему удалось меня скинуть.
Пока я тряс головой, чтобы прогнать чёрные мушки перед глазами, пока вставал на ноги, Художник успел подняться с пола. Не знаю, где он его взял, но теперь он стоял, пошатываясь, и целился в меня из пистолета.
— Вот гниль, — процедил я, сплёвывая на пол слюну.
— Победа любой ценой, — пожал он плечом и нажал на спусковой крючок.
Но выстрела не случилось, потому что случилась осечка. Либо, патроны закончились.
Я расхохотался, а Художник нахмурился и посмотрел на пистолет в своей руке, затем он полез в карман.
— Осторожно! — крикнул я, увидев, что он оступился.
Но было поздно. Взмахнув несколько раз руками, будто пытался ухватиться за воздух, Художник потерял равновесие и полетел назад. В ту самую дыру в полу, возле которой мы оказались в процессе драки.
Выругавшись, я побежал к краю провала. Пожалуйста, пусть он не помрёт сразу. Мне нужно вытащить у него информацию о местоположении Глеба.
Ему повезло. Когда я посмотрел вниз, он лежал на полу, нанизанный на штырь, торчащий снизу, как бабочка, пришпиленная к пенопласту энтомологом. И хоть рана у него скверная, но сразу он не умрёт.
Отыскав глазами спуск, я побежал и вскоре уже опустился на землю возле Художника.
— Где он? — схватил я его за грудки и тряхнул. — Говори.
Он издал слабый стон и болезненно поморщился.
— Уже поздно, учитель. Теперь у него самые тихие соседи. Давай, — улыбнулся он, видя, как я заношу кулак для очередного удара. — Добей меня.
Я остановился. Через злость и ярость, которые накрыли меня в процессе драки, до моего сознания продралась одна ошеломляющая мысль: он хочет подохнуть. С самого начала он этого хотел.
И… что он там сказал? «Тихие соседи»? Я знаю только одно место, где они действительно самые тихие. Кажется, я знаю, где Глеб. И если оно так, то у него и в самом деле мало времени.
— А хер тебе, падаль, — выплюнул я. — Так легко ты не отделаешься. Тебя будут судить по закону, и где-то там в тёмной и сырой одиночке ты встретишься с ними со всеми. Тебя же преследуют во сне их лица? Слышишь голоса всех тех, кого ты убил? Уверен, я прав.
Окровавленной рукой я потянулся за телефоном, но не нашёл его в кармане. Я задрал голову и посмотрел на рваные края дыры в полу. Наверное, выпал, пока мы возили друг другу по полу.
— Учитель, — прошелестел голос Художника, но на этот раз это была совершенно другая интонация. В его голосе слышался… страх. — Добей меня, прошу тебя. Окажи последнюю милость.
Я посмотрел на него. Да он же и правда боится. Глаза теперь не такие безэмоциональные, как прежде.
— Видишь ли, Художник, — проговорил я, вставая на ноги. — У меня тоже есть принципы, и я тоже обещал кое-кому, что не стану убивать тебя, если получится схватить живым. У меня получилось. Ты обезврежен и жив. Сейчас я позвоню, вызову ментов и медиков, тебя подлатают, а затем будут судить.
  
— Ты же знаешь, что тюрьма ничего не изменит. Меня не изменит. Я продолжу, только уже там!
— Мне-то какая разница, — я безразлично пожал плечами. — Мир станет чище. А об тебя мараться я не хочу.