Закон против леди (СИ)

— Нам на юг, — сказала я Мэри. — К собору Святого Павла. По Холборну до Ньюгейт-стрит, потом прямо.
Мы двинулись в путь. Чем дальше мы уходили от Блумсбери, тем гуще становилась толпа, тем громче шум, тем острее запахи. Холборн обрушился на нас всей своей мощью: грохот колёс по булыжнику, крики зазывал, ржание лошадей, скрип вывесок на ветру. Телеги, кареты, экипажи двигались в обе стороны, иногда застревая намертво, и тогда возницы осыпали друг друга бранью, от которой у меня горели уши.
  
— Пироги! Горячие пироги! С мясом, с яблоками, с патокой! Пенни за штуку!
— Метёлки! Лучшие метёлки во всём Лондоне! Шиллинг за штуку!
— Молоко! Свежее молоко! Кому молока?
Торговцы стояли вдоль улицы со своими лотками, корзинами, тележками. Мальчишки сновали между ногами прохожих, предлагая почистить обувь, поднести сумку, показать дорогу. Нищие сидели у стен, протягивая руки и бормоча что-то жалобное.
Запахи наслаивались друг на друга: навоз, гниющие отбросы, жареное мясо, кислое пиво, угольный дым, что-то сладкое и тошнотворное. Я прижала платок к лицу, но и это не помогало. Вонь забивалась в ноздри, в рот, в лёгкие. Казалось, она въедается в кожу, в волосы, в одежду.
Мы шли медленно, я не могла идти быстрее. Нога болела при каждом шаге, трость стучала по булыжнику, и толпа обтекала нас, как вода обтекает камень. Никто не смотрел, никому не было дела до двух женщин. В этом была своеобразная свобода и своеобразное одиночество.
— Посторонись! Посторони-и-ись!
Возница гнал телегу прямо на нас. Мэри дёрнула меня за руку, мы прижались к стене какого-то дома. Телега проехала мимо, обдав нас брызгами из лужи. Грязная вода, бог знает из чего состоящая, попала на подол моего платья, на шаль и ботинки.
Я посмотрела вниз. Зелёный муслин был безнадёжно испорчен: бурые пятна, потёки грязи, какие-то волокна.
— Госпожа… — голос Мэри дрожал.
— Ничего. Идём дальше.
Ньюгейт-стрит оказалась ещё хуже Холборна. Справа нависала громада тюрьмы: закопчённые стены, зарешёченные окна, тяжёлые ворота с железными шипами. Запах… Я снова прижала платок к лицу, но это было бесполезно. Запах гнили, нечистот, болезни. Запах отчаяния, если отчаяние может пахнуть. Из-за решётки доносились голоса: крики, стоны, чей-то надрывный кашель.
Мы прошли мимо, ускорив шаг, насколько позволяла моя нога.
И наконец я увидела собор. Купол Святого Павла поднимался над крышами, огромный, величественный, невозможный. Серый камень на фоне серого неба, и всё же он будто светился изнутри, будто впитал весь свет, который только был в этом пасмурном дне. Я остановилась, задрав голову, и на несколько мгновений забыла про боль в ноге, про грязь на платье, про страх, который грыз меня изнутри с самого утра.
— Госпожа? — Мэри тронула меня за локоть. — Вам нехорошо?
— Нет, всё хорошо. Просто… — я не закончила. Просто что? Просто красиво? Просто невероятно? Просто я стою здесь, посреди чужого города, посреди чужой жизни, и смотрю на купол собора, который видела только на гравюрах? Промелькнули воспоминания той… прошлой жизни и тут же исчезли.
— Идём, — сказала я. — Нам нужно найти Докторс-Коммонс.
Клерк, которого я остановила на площади у собора, объяснил дорогу: налево, потом во двор, увидите арку. Он говорил быстро, глядя куда-то мимо меня, решив, что я не стою его времени.
Арку я нашла через несколько минут. Тёмный проход между двумя зданиями, над ним полустёртые буквы: «Doctors» Commons'. За аркой открылся внутренний двор: тихий, мощёный булыжником, окружённый старыми кирпичными домами.
Я шла вдоль домов, читая таблички на дверях.
«Уильям Крейн, проктор. Наследственные дела». Не то.
«Дж. Питерсон и сыновья. Морские споры». Не то.
«Братья Моррисон. Завещания и опекунство». Не то.
«Т. Финч, проктор. Брачные и бракоразводные дела». Вот.
Дверь была тяжёлой, дубовой, с потемневшей бронзовой ручкой и латунной табличкой, отполированной до блеска. Под именем мелкий шрифт: «Приём с 9 утра до 5 часов пополудни. По воскресеньям и праздникам закрыто».
Я повернулась к Мэри.
— Подожди здесь.
— Госпожа… — в её глазах мелькнула тревога.
— Подожди. Если что-то пойдёт не так, я позову.
Она кивнула, хотя явно хотела возразить. Я толкнула дверь и вошла. Внутри было темно и тихо после уличного шума. Узкий коридор, скрипучий пол, запах чернил, пыли и сургуча. На стенах портреты каких-то мужчин в париках и мантиях, потемневшие от времени. В конце коридора ещё одна дверь, приоткрытая. Оттуда доносился скрип пера и покашливание.
Я постучала.
— Войдите. — Голос был сухим, скрипучим, как несмазанная дверь.
Комната оказалась просторнее, чем я ожидала. Высокие потолки с лепниной, потемневшей от времени. Окна с частым переплётом, сквозь которые сочился серый свет. Стены, заставленные шкафами с толстыми книгами с золотым тиснением на корешках. На полках папки с бумагами, связки документов, перевязанных тесьмой. Пыль висела в воздухе, видимая в косых лучах света.
За массивным столом, заваленным бумагами, сидел человек.
Старик. Лет шестьдесят, а может, и больше. Худое лицо, изрезанное морщинами, как старый пергамент. Острый нос, крючковатый, с горбинкой посередине. Глубоко посаженные, маленькие глаза под кустистыми седыми бровями, с недобрым взглядом. Редкие волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб с пигментными пятнами. На плечах чёрная мантия, потёртая на локтях.
Он смотрел на меня поверх очков, не вставая, не здороваясь. В его взгляде не было ни любопытства, ни участия, только усталое раздражение человека, которого отвлекли от важного дела.
— Чем могу помочь?
Голос был таким же сухим, как и лицо. Ни одной тёплой ноты.
— Мне нужен адвокат, — сказала я. — По делу о разводе.
— Разводе.
Он произнёс это слово медленно, растягивая гласные, будто пробуя на вкус что-то неприятное. Отложил перо, откинулся в кресле, скрестил руки на груди.
— Вы замужем?
— Да.
— И хотите развестись.
— Да.
Пауза. Он снял очки, неторопливо, тщательно протёр их полой мантии, будто это было самым важным делом в мире.
— Присядьте.
Я села на стул напротив стола. Жёсткое, неудобное, с потёртой кожаной обивкой.
— Как ваше имя?
— Катрин Сандерс. Виконтесса Роксбери.
Его брови поползли вверх. Он окинул меня медленным, оценивающим взглядом. От грубой шали до простого чепца, от забрызганного грязью подола до ботинок с потёртыми носами.
— Виконтесса, — повторил он, и в его голосе зазвучала насмешка. — Разумеется.
— Я понимаю, как это выглядит.
— Сомневаюсь. — Он надел очки обратно. — Я видел много женщин, которые называли себя леди, графинями и даже принцессами. Обычно они хотели денег. Или скрывались от кредиторов. Или от мужей, которые, по их словам, были чудовищами.
— Мой муж чудовище, — сказала я ровно. — И я могу это доказать.
Молчание. Он смотрел на меня, я смотрела на него. Тишина в комнате была густой, плотной, её можно было резать ножом.
А затем я достала из корзинки мешочек с золотом и положила на стол. Звук был глухим, тяжёлым. Мешочек осел под собственным весом, монеты внутри звякнули друг о друга. Финч не пошевелился, но его тусклые глаза старика вдруг блеснули.
— Это аванс, — сказала я. — Сто гиней. Остальное, когда выполните свою работу.
Пауза. Он смотрел на мешочек. Потом на меня. Потом снова на мешочек.
— Сто гиней, — произнёс он, растягивая каждое слово. — Серьёзная сумма для женщины в дешёвой шали.
— Это серьёзное дело.
Ещё одна пауза. Потом он откинулся в кресле и сложил руки на груди.
— Хорошо, миледи. Если вы та, за кого себя выдаёте, а в этом я пока не уверен, я выслушаю. Но предупреждаю: слов недостаточно. Мне нужны документы, свидетели, факты. Если у вас ничего этого нет, не тратьте моё время.
  
— У меня есть.
— Тогда показывайте.
Я достала справку доктора Морриса и положила на стол.