Закон против леди (СИ)
Я подтащила стул к стене, стараясь не шуметь. Встала на него, вцепившись одной рукой в балку для равновесия. Нога запротестовала, боль вспыхнула острее, но я стиснула зубы и потянулась вверх.
Пальцы нащупали щель. Пыль, паутина, что-то сухое и ломкое — мёртвый жук. Я провела рукой глубже, проверяя. Щель уходила далеко, сантиметров на пятнадцать, может, больше. Достаточно, чтобы спрятать свёрток с монетами. Снаружи ничего не будет видно, только тёмная полоска между деревом и штукатуркой.
Пятьдесят гиней. Я отсчитала их на столе, завернула в носовой платок, туго перевязала концы. Свёрток получился небольшим, но увесистым. Я снова забралась на стул и засунула его в щель, проталкивая как можно глубже, пока пальцы не упёрлись в заднюю стенку. Ладонь была серой от пыли. Я вытерла её о подол сорочки и слезла со стула, морщась от боли в ноге.
Оставшиеся сто пятьдесят три гинеи я разделила на две части. Сто обратно в мешочек — это на адвоката. Судя по тому, что я читала в газетах, церковные дела стоили дорого, очень дорого. Пошлины, гонорары, взятки писарям и клеркам — всё это пожирало деньги, как огонь пожирает сухую солому.
Пятьдесят три в карманы.
Карманы я носила на завязках под платьем. Две полотняные сумки, притороченные к поясу, по одной на каждом бедре. В юбке были прорези, через которые можно было дотянуться до содержимого. Обычно там лежали мелочи: носовой платок, флакончик с нюхательной солью, несколько пенсов на случай нужды. Теперь золото.
Я распределила монеты поровну в каждый карман. Тяжесть тянула вниз, оттягивала пояс, но это была приятная тяжесть.
Дверь скрипнула, и я невольно вздрогнула. Но это была только Мэри, с ведром воды в одной руке и куском фланели в другой.
— Истопник нагрел за два пенса, — сказала она, ставя ведро у камина. — Говорит, если нужна ванна для ног, это ещё четыре пенса, но я подумала, что припарки хватит. Вода горячая, я проверила. Сядьте, госпожа, — она указала на кровать. — Я сделаю припарку, как бабка учила. К вечеру полегчает.
Я послушалась. Мэри намочила фланель в горячей воде, отжала, приложила к моей щиколотке. Тепло тотчас разлилось по ноге, проникло глубже, и боль начала отступать, не совсем, но достаточно, чтобы можно было думать о чём-то другом.
Через четверть часа нога болела меньше. Не совсем прошла, нет, но достаточно, чтобы идти. Я оделась с помощью Мэри: вчерашнее платье тёмно-зелёного муслина, слишком хорошее для этого места, но другого не было. Поверх — шерстяная шаль. Простой полотняный чепец вместо кружевного. В мутном зеркале над комодом отражалась женщина, которую я едва узнавала.
— Пойдём на кухню, — сказала я. — Нужно поесть перед дорогой.
Лестница была узкой и крутой, с истёртыми ступенями, которые скрипели под ногами. Я спускалась медленно, держась за шаткие перила, опираясь на руку Мэри. Запах становился сильнее с каждым этажом: варёная капуста, угольный дым, что-то кислое и затхлое, въевшееся в стены за годы и десятилетия.
На кухне за столом уже сидела миссис Причард. На ней было то же выцветшее тёмное платье, что и вчера, и тот же несвежий передник, и тот же чепец, сбившийся набок.
— Доброе утро! — она просияла при виде нас, отставляя чашку с чаем. — Как спалось? Не слишком холодно было? Я говорила миссис Дженнингс, что в комнатах под крышей совсем не топят, а она мне: «Постоялицы сами покупают уголь, миссис Причард, это не моя забота». Представляете? Не её забота! А мы, значит, мёрзни как хочешь. Я ей говорю — так мы же платим за комнату, разве в плату не входит отопление? А она мне…
— Спасибо, — перебила я, пока она не ушла совсем далеко, — всё хорошо. Мы купили уголь вчера.
— Ах, ну слава богу, слава богу. — Миссис Причард закивала, и её щёки заколыхались. — Садитесь, садитесь! Чаю? Только что заварила, свежий. И овсянка есть, правда, немного пригорела — отвлеклась на минутку, и вот, — но если добавить патоки, так и не заметите. Или мёда, у меня есть немного мёда, соседка угостила, у неё брат пасечник в Хэмпшире…
Я села на лавку. Мэри осторожно примостилась на самый краешек, сложив руки на коленях и глядя в стол. Миссис Причард тем временем хлопотала у плиты, наливая чай в чашки, щербатые и разномастные, накладывая овсянку в миски, отрезая хлеб от чёрствой буханки.
— Вот, угощайтесь. Хлеб вчерашний, но если размочить в чае, так ничего, есть можно. Я всегда так делаю, когда зубы болят. А они у меня, знаете ли, часто болят, особенно в сырую погоду. Вот и сегодня ноют, значит, к дождю. Как пить дать, к дождю…
Чай был тёмным, горьким, с привкусом дешёвых листьев, пережаренных и пересушенных. Овсянка комковатой, но я заставила себя съесть несколько ложек. Подумав, что нам тоже бы надо в ответ угостить словоохотливую особу.
— А вы сегодня куда? — миссис Причард уселась напротив и уставилась на меня своими любопытными глазками. — По делам? Я видела, какие вы вчера уставшие были, прямо с ног валились. Думаю, бедняжки, намаялись небось, в первый-то день в Лондоне. Город большой, шумный, с непривычки голова кругом идёт. Я когда первый раз приехала, так три дня из дома не выходила, боялась заблудиться…
— К адвокату, — сказала я, пользуясь паузой, пока она набирала воздуха для следующей тирады.
— Ох, адвокаты! — Миссис Причард всплеснула руками. — Не говорите мне про адвокатов, я их уже видеть не могу. Третий месяц хожу к своему, мистеру Тейлору, контора у него на Чипсайде, приличный человек, честный, ничего не скажу, но медлительный, ужас какой медлительный! Всё бумаги, бумаги, бумаги. Принесите то, принесите это, подпишите здесь, подождите там. А кредиторы-то ждать не хотят! Им подавай деньги сейчас, сию минуту, и никакие бумаги их не интересуют.
Она вздохнула и отхлебнула чая, но молчать не смогла и нескольких секунд.
— Муж-то мой, упокой Господь его душу, хороший был человек, добрый, но в деньгах, как дитя малое. Совершенно не понимал, откуда они берутся и куда деваются. Брал в долг у одного, чтобы отдать другому, а потом у третьего, чтобы расплатиться с первым. И так по кругу, по кругу, пока совсем не запутался. А когда помер, на меня всё и свалилось. Долги, расписки, кредиторы у дверей с утра до ночи… Вот теперь и разбираюсь с мистером Тейлором, а он говорит дело сложное, миссис Причард, нужно время…
Она говорила и говорила, про мужа, про долги, про кредиторов, про адвоката, и её голос тёк и тёк, как вода из худого крана. Я кивала в нужных местах, вставляла «как ужасно» и «какое несчастье», но мысли были далеко.
Мне нужен адвокат. Не такой, как мистер Тейлор. Мне нужен проктор — специалист по церковному праву. И я знала, где его искать.
В газетах, которые Лидия приносила мне каждое утро, мелькали заметки о бракоразводных делах. Светские скандалы, которыми так любили потчевать читателей: лорд такой-то подал на развод с неверной женой, леди такая-то добилась разделения от жестокого мужа. Я читала эти заметки жадно, впитывая каждое слово, каждую деталь…
— … и представляете, он говорит, что дело может затянуться до весны! — Голос миссис Причард ворвался в мои мысли. — До весны! А мне что, до весны голодать?
— Ужасно, — сказала я машинально и отодвинула миску с недоеденной кашей. — Миссис Причард, благодарю за чай. Нам пора идти.
— Уже? — Она округлила глаза. — Но вы же почти ничего не съели! Хоть хлеба возьмите с собой, на дорогу. И смотрите, дождь собирается, я по зубам чувствую. Зонтик есть? Нет? Ох, бедняжки, промокнете до нитки…
Её голос провожал нас до самой двери, пока мы шли по коридору к выходу…
Лондон встретил нас серым небом и сырым ветром. Дождя ещё не было, но он висел в воздухе, чувствовался в каждом вдохе, тяжёлая влажность, от которой волосы под чепцом тут же начали завиваться в мелкие кольца. Низкие облака ползли над крышами, почти касаясь печных труб, из которых поднимался сизый дым, пахнущий гарью и копотью.
Монтегю-стрит была почти пуста в этот ранний час. Несколько прохожих: женщина с корзиной, мальчишка с охапкой дров, старик в потёртом сюртуке, бредущий куда-то с отсутствующим видом.