Закон против леди (СИ)

Финч взял бумагу, поднёс к глазам. Его губы шевелились, беззвучно проговаривая слова.
— «Множественные ушибы различной степени давности… перелом левой лодыжки в результате падения с лестницы…»
Он поднял глаза.
— Это печально, миледи. — Он отложил справку. — Но для разделения от стола и ложа этого часто недостаточно. Мужья имеют право на… — он помедлил, подбирая слова, — … умеренное воздействие. Вразумление жены, если она ведёт себя неподобающе. Суд может счесть, что ваш муж не превысил допустимого.
  
— Сломанная нога — это допустимое?
— Вы могли упасть. — Он пожал плечами. — Ваш муж скажет, что это несчастный случай. Что вы оступились на лестнице. Что он пытался вас удержать, но не успел.
Я молчала. Ждала.
— Что ещё у вас есть? — спросил он.
Я достала гроссбух, раскрыла на нужной странице, положила перед ним.
— Хозяйственная книга. Записи расходов моего мужа за последние три года. Платья, драгоценности, мебель, безделушки. Всё для одной женщины.
Финч листал страницы, водя пальцем по строчкам. Его губы двигались, складывая числа.
— Любовница, — констатировал он наконец, откладывая гроссбух. — Это уже лучше. Хотя тоже не редкость. Половина мужей в Англии содержит любовниц, и суды к этому привыкли. — Он поднял глаза. — Кто она? Актриса? Служанка? Чья-то жена?
— Моя сестра.
Тишина.
Финч замер. Его рука, которая тянулась к чернильнице, застыла на полпути. Он смотрел на меня, и впервые за весь разговор в его глазах появился интерес.
— Ваша… сестра?
— Младшая сестра. Лидия.
Он медленно положил руки на стол. Снял очки. Потёр переносицу костлявыми пальцами.
— Связь мужа с сестрой жены, — произнёс он тихо, будто сам себе. — По церковному праву это запрещено. Жена делает свою родню роднёй мужа, и сестра жены становится ему свояченицей, почти как сестра по крови.
— Я знаю.
— У вас есть доказательства? — Его голос стал острее. — Гроссбух — это траты. Траты ничего не доказывают. Он мог покупать подарки кому угодно: племяннице, кузине, благотворительному обществу для бедных девиц. Мне нужно что-то определённое.
Я достала записку. Положила на стол, но не отпустила.
— Письмо моего мужа к Лидии. Я нашла его в её шкатулке.
Финч потянулся к бумаге. Я придержала её.
— Я покажу, но не отдам. Оригинал останется у меня.
Он коротко, деловито кивнул, и я разжала пальцы.
Он читал медленно, а я смотрела на его лицо, как на карту незнакомой страны. Видела, как меняется выражение: от скуки — к вниманию, от внимания — к чему-то похожему на предвкушение.
Он дочитал. Положил записку на стол. Посмотрел на меня.
— Полная подпись, — сказал он. — «Колин Сандерс». Не инициалы, полное имя. И обращение «моя дорогая Лидия». Это неосторожно с его стороны.
— Он самоуверен. Не думал, что кто-то найдёт.
— Очевидно. — Финч побарабанил пальцами по столу. — Это меняет дело, миледи. Это существенно меняет дело.
Он замолчал, глядя куда-то мимо меня. Думал. Я ждала, стараясь не шевелиться, не дышать слишком громко.
— Миледи, — начал он наконец, — вы понимаете, что произойдёт, если мы используем это письмо?
— Скандал.
— Скандал. — Он кивнул. — Ваш муж виконт. Старинный род, положение в обществе, связи. Когда всплывёт обвинение в связи с сестрой жены, а оно всплывёт, такие вещи невозможно скрыть, его вычеркнут отовсюду. Из клубов, из приличных домов. Никто не подаст ему руки, никто не примет его приглашения. Его репутация будет уничтожена.
— Я знаю.
— Но он будет защищаться. — Глаза Финча сузились. — Он не станет сидеть и ждать, пока его уничтожат. Он нападёт первым. Обвинит вас в краже гроссбуха, возможно монет, даже если вы их не брали.
Я не ответила.
— Молчание — тоже ответ. — Он криво усмехнулся. — Итак, он обвинит вас в краже. Допускаю, в измене… найдёт какого-нибудь конюха или садовника, который за пару гиней подтвердит что угодно. Возможно, в безумии — это сейчас модно, объявлять неудобных жён сумасшедшими и запирать в лечебницы. Он найдёт свидетелей, которые скажут всё, что он захочет. Слуг, которых подкупит. Врачей, которые подпишут любую бумагу.
— У меня тоже есть свидетель, — сказала я. — Доктор Моррис. Он видел их вместе.
— Видел?
— В постели.
Финч громко присвистнул — это был грубый и неожиданный звук от такого сухого, чопорного старика.
— Вот как. И он готов дать показания?
Я помолчала. Готов ли доктор Моррис? Он боялся, это было очевидно тогда, в Роксбери-холле, когда он смотрел на меня расширенными глазами, держа в руках свой саквояж. Но он видел правду. И он, насколько я могла судить, был порядочным человеком.
— Я надеюсь, что да.
— Надежда — плохой фундамент для судебного дела. — Финч покачал головой. — Но допустим. Допустим, он согласится. Тогда у нас есть шанс.
— Мистер Финч, — сказала я тихо, — если мы сразу заявим о кровосмешении… мой муж узнает, что у нас есть свидетель.
— Разумеется.
— Он может уничтожить улики. Или… — я сделала паузу, — … убрать свидетеля.
— Вы боитесь, что он убьёт доктора Морриса?
— Я боюсь, что он способен на всё.
Тишина. Он думал, и я видела, как мысль работает за этими глубоко посаженными глазами, как складываются кусочки головоломки.
— А что, если… — он начал медленно, будто рассуждая вслух, — … подать иск только о жестокости? Побои, переломы, угрозы жизни. Этого достаточно для начала процесса.
— Но вы сказали, что этого мало.
— Мало для победы, — он поднял палец. — Но достаточно, чтобы вызвать его в суд. Он приедет в Лондон, уверенный в своей правоте. Захочет обвинить вас в краже, в измене, во всех смертных грехах. Приведёт своих свидетелей, своих адвокатов. Будет думать, что победа у него в кармане.
— И тогда?
Финч улыбнулся. Тонкая, сухая, хищная улыбка.
— И тогда мы нанесём удар. Письмо к вашей сестре. Показания доктора. Греховная связь.
— Вы заманите его в ловушку? — с притворным восторгом воскликнула я, радуясь, что он правильно понял мой намёк. Мне не хотелось терять важного свидетеля, не начав процесс.
— Ловушка. — Он произнёс это слово с явным удовольствием, будто смакуя. — Хорошая, надёжная ловушка.
Он говорил так, будто сам только что придумал этот план. Будто я не подводила его к этой мысли последние несколько минут, задавая нужные вопросы, делая нужные паузы. Я не стала его разубеждать. Пусть думает, что идея принадлежит ему. Так он будет защищать её упорнее.
— Итак, — Финч придвинул к себе чистый лист бумаги и взял перо, — к делу.
Он начал писать, бормоча себе под нос, и я слушала, стараясь запомнить каждое слово:
— Иск о жестокости, основание — побои и угрозы жизни. Бумага от доктора Морриса о характере и тяжести травм. Просим суд о разделении от стола и ложа, что лишит мужа права требовать возвращения жены в супружеский дом…
Перо скрипело по бумаге. Чернила блестели, ещё не просохшие.
— Так… Пошлина за подачу иска в церковный суд — сорок гиней. Мой гонорар за ведение дела… Вызов свидетелей, заверение документов, подготовка бумаг к слушанию… Если муж будет оспаривать, а он будет, они всегда оспаривают, дополнительные слушания, апелляции, возражения… Дело деликатное, требует осторожности…
Он поднял голову и посмотрел на меня.
— Сто пятьдесят гиней аванс. Общая сумма может составить триста фунтов или более. Такие дела затягиваются.
— Я понимаю.
— И ещё. — Он отложил перо. — Когда мы перейдём к обвинению в кровосмешении, если до этого дойдёт, будет дороже. Намного дороже. Парламентский развод, полное расторжение брака с правом повторного замужества — это восемьсот, девятьсот фунтов. Иногда больше тысячи. У вас есть такие средства?
  
Я подумала о пятидесяти трёх гинеях в карманах. О пятидесяти в щели под балкой.
— Я найду, — сказала я.
Финч кивнул без особого интереса. Его дело — вести процесс. Моё — платить.
— Хорошо. — Он снова взялся за перо. — Расписку на аванс выпишу сейчас. Иск подадим в пятницу, если успею подготовить бумаги. Ваш муж получит повестку… — он посмотрел сквозь меня, мысленно прикидывая, — … через две-три недели. Первое слушание через шесть-восемь недель, если всё пойдёт гладко.