У смерти два лица
— Ага. Но это не значит, что между нами что-то будет. Извини, — я разворачиваюсь и иду к океану, к толпе людей, каждый из которых мог оказаться Кейли.
Скоро стемнеет — самое время для фейерверка. Мне просто хочется найти ее и убраться отсюда.
Кейли находит меня первой.
— Эй! — оказавшись рядом, она вцепляется в мою руку словно клешней.
— Я тебя искала.
— Что это было? — шипит она. — С Максом…
— Макс — пьяная скотина. — Значит, она за нами подсматривала — чудненько…
— Ты с ним целовалась! — обвиняет она.
— Это он целовал меня, — уточняю я. — И я сказала ему отвалить.
— Ты же знала, что он мне нравится! — дуется она, как будто это я виновата и как будто я не сказала об этом же Максу пару минут назад.
И вдруг все встает на свои места. Вот почему этим летом мне надо было отдохнуть от Кейли. Не только из-за вечеринок.
Когда я с ней, я становлюсь «той самой» девчонкой. Девчонкой, которая дает затащить себя на вечеринку, на которую ей совсем не хотелось, которая обгорает на солнце, которую можно втянуть в ссору из-за парня, который вовсе того не стоит. Я чувствую себя жалкой, у меня чешется кожа, и я злюсь на Кейли, злюсь на себя за то, что снова стала такой.
Я делаю глубокий вдох.
— Я знаю, — говорю я спокойным тоном. — Мне очень жаль. Понятия не имею, почему он так поступил.
Я окидываю взглядом океан. Наверное, купаться после захода солнца запрещено, но никто за этим не смотрит. В воде полно людей, плещущихся и покачивающихся на волнах.
— Искупаемся? — предлагаю я в знак примирения.
От вида этих фигур в темной воде у меня бегут мурашки по коже, но мне хочется завершить этот день с Кейли на хорошей ноте. И мы всегда ходили окунуться перед тем, как покинуть пляж. — это традиция.
Кейли смотрит на океан, потом отступает на шаг, подальше от темноты, нависшей над полосой прибоя. Подальше от людей, которые кажутся безликими в почти полной темноте.
— Мне что-то не хочется, — сдавленным голосом произносит она.
— Ладно, — вздыхаю я с неожиданным облегчением.
Мне вдруг хочется отказаться как можно дальше от воды.
— Я проголодалась, — хныкает она и тянет меня за руку.
Она меня еще не простила, но пока готова забыть обиду.
— Я тоже. Бекка с Зебом уехали?
— Уже давно, — кивает она.
— Тогда и мы поедем. Я видела пиццерию рядом со станцией.
Мы собираем вещи и направляемся к выходу с пляжа. Макс не обращает на нас никакого внимания. Как мило с его стороны. Я замечаю, как Кейли оглядывается через плечо раз, другой, и сердце сжимается от жалости к ней.
В поезде Кейли молчит. Мы едим пиццу, утирая жир бумажными салфетками. Когда мы подъезжаем к станции перед Бриджхемптоном, Кейли сворачивает пляжное полотенце, прикладывает его в окну и устраивает голову как на подушку.
— Мы уже почти приехали, — говорю я.
— Я не выхожу.
— В каком смысле?
— Я купила обратный билет сразу до Бруклина, — отвечает она. — Я не выйду в Бриджхемптоне.
Я откидываю голову на подголовник кресла и смотрю в потолок вагона. Грязь на нем никаким мылом не отмыть. Мне хочется, чтобы Кейли уехала, но не таким образом.
— Он мне не нравится, — говорю я. — Ни капельки.
— Неважно, мне уже все равно. — Явная ложь. — Мне в любом случае завтра с утра уже надо быть дома. Меня ждет мама.
Возможно, так оно и есть. Кейли так и не сказала, сколько она собирается пробыть у меня. Поезд подъезжает к Бриджхемптону, и я собираю вещи.
— Ты уверена? — спрашиваю я, заранее зная ответ.
— Точно, — отвечает она сквозь зубы, не переставая смотреть в окно.
— Я тебе позвоню, — обещаю я.
— Ага.
Чувствую себя дерьмово. Накидываю сумку на плечо так, что ремень врезается в обгоревшую на солнце кожу, и направляюсь к выходу.
16. ТОГДА. Июль
Херрон-Миллс, Нью-Йорк
Я валяюсь в постели столько, сколько могу выдержать. Кожа горит, чешется и снова горит. От меня разит вчерашним потом, солнцезащитным кремом и жиром от пиццы. В половине первого — наверное, столько я не спала с прошлого лета — я наконец заставляю себя дойти до ванной и включить душ. Нужно было принять его накануне, до того, как я вся в песке и жире завалилась в кровать, но почему бы не завершить день неудачных решений еще одной ошибкой? К тому же у меня нет планов на сегодня, а Беллами вернутся только завтра. Пожалуй, днем займусь стиркой.
Помывшись и натерев кожу кремом с алоэ, найденным в ящичке в ванной, я снимаю простыни и заталкиваю их в мешок со всеми остальными вещами, которые надо постирать. Из угла комнаты на меня обвиняюще смотрит оставленный Кейли рюкзак, и я решаю его разобрать. Для такого большого рюкзака она взяла с собой совсем мало. Только журналы, безглютеновый батончик и немного одежды, которую я могу вернуть в конце лета. Я заталкиваю рюкзак под кровать.
В доме я загружаю в машину первую стирку и отправляюсь к бассейну с тостами и стаканом апельсинового сока. Откуда-то доносится тонкое гудение. Кто-то стрижет лужайку. Звук идет со стороны Уиндермера, но этого не может быть.
Я открываю в телефоне сообщения и просматриваю последнюю переписку с Кейденом. Он сказал, что они на все выходные уехали в Нью-Йорк. Еще нет и двух часов, так что едва ли они уже вернулись. Но кто знает? Пальцы уже зависают над экраном, но я передумываю и выключаю телефон. Если он и в самом деле стрижет лужайку, он все равно не услышит звонок. Я просто схожу, посмотрю, стоит ли их машина на дорожке.
Я иду дальней дорогой — мимо фасада дома и дальше по Линден-лейн к Уиндермеру. Приглядевшись сквозь завитки на воротах, я вижу, что большой черной машины миссис Толбот по-прежнему нет, но спортивная машина, которая, как я узнала, принадлежит Кейдену, стоит на месте, а рядом с ней — серый пикап с заляпанными грязью шинами. На борту пикапа бордовыми буквами написано: «Андерсон и Ко».
Я уверена, что они уезжали в город на одной машине, и на какой-то момент это меня озадачивает. Если Толботов нет дома, то как эта машина проехала через ворота? Через минуту до меня доходит: наверное, это Чарли, тот парень, что ухаживает за лошадьми. Ну разумеется! Кто-то же должен их кормить, выезжать и все такое, пока Толботов нет дома.
Я отступаю от ворот, решив, что не хочу второй раз за две недели попасться на подглядывании за Уиндермером. Сегодня прохладнее, и, раз уж я все равно на улице, то решаю, что стоит немного прогуляться. Я не собираюсь дожидаться, пока Чарли закончит работу и уедет. Прогуливаясь небрежной походкой по Линден-лейн мимо «Магнолии» и ужасного нагромождения металла и стекла, именуемого Сикрестом, а потом обратно той же дорогой, я не планирую проскользнуть между деревьями к Уиндермеру, как только машина Чарли уедет. Но когда я к трем часам заканчиваю третий круг и пикап неуклюже выезжает за ворота, именно так я и поступаю.
И вот я по свежескошенной траве приближаюсь к Уиндермеру сбоку. Должно быть, Кейден с радостью ухватился за идею этой поездки, чтобы дать возможность Чарли сделать эту работу. Теперь здесь намного красивее, и становится заметно, какую работу проделал Кейден на задней террасе. Да и конюшня теперь не торчит как бы случайно посреди зарослей травы, а выглядит уместно и красиво. Я направляюсь к ней, думая совершить набег за виски и колой. До завтра я еще в отпуске. Никто не осудит, кроме меня самой.
Я задумываюсь, не заперта ли конюшня, пытаясь вспомнить, как той ночью Кейден открывал дверь. Но двери закрыты на простой деревянный засов, который легко поднимается.
— Привет, Джеки О! Привет, Пайк! — киваю я обеим лошадям, которые с деловитым видом жуют корм в стойлах. Джеки О поднимает голову и тихо фыркает, но, кажется, их не сильно беспокоит мое присутствие. Я отправляюсь в дальнюю часть конюшни, к пустующему стойлу, где Кейден прячет виски. Я открываю нижнюю створку двери стойла, как это делал Кейден, и, пригнувшись, залезаю внутрь. Глазам требуется минута, чтобы привыкнуть к более тусклому освещению, потом они фокусируются на маленьком холодильнике в углу. Внутри я нахожу несколько банок колы и коробочку мятного печенья. Печенье выглядит соблазнительно, но я оставляю его в покое и беру только колу.