Никогда не называй это любовью

Он, безусловно, прекрасно осознает, что дублинские убийства спровоцируют новый всплеск насилия. Будут разрушать дома, убивать бейлифов  [33], ненавистных лендлордов, в то время как невинные люди, которые могли бы представить доказательства, будут молчать из-за страха смерти: судью, вынесшего обвинительный приговор преступнику, зарезали ножом, а одного информатора застрелили средь бела дня на людной улице в Дублине.
  
А что касается нападок на него со стороны мистера Фостера, то на них мистер Парнелл ответил с ядовитым сарказмом:
– Почему же смещен с должности этот достопочтенный джентльмен? Призовите его обратно на прежний пост. Направьте его на помощь лорду Спенсеру в такой близкой ему по духу работе с виселицами. Призовите его в Дублинскую тюрьму, где он наблюдал бы за тайными пытками. Пошлите его собирать налоги, которые несчастные, умирающие от голода крестьяне должны выплачивать за преступления, каких они не совершали. Вся эта работа весьма подходит для этого достопочтенного джентльмена.
Постепенно острота пережитой трагедии спадала. Только Кэтрин знала, как Чарлз боролся с недугом, мучившим его в течение всех этих трудных недель. Он приезжал в Элшем поздно ночью или на рассвете и, обессиленный, падал. Его нервы на пределе, говорил он. К тому же он страдал от ужасных приступов ревматизма. Ему необходим был длительный отдых и полное освобождение от волнений… Но все это было совершенно невозможно даже в перспективе.
Однажды он сказал Кэтрин, что сам не знает, как еще держится на ногах.
Между тем худшая из неприятностей миновала. Вышел манифест Чарлза, клеймящий убийц, и он снова вернулся к биллю о гомруле, часто посылая Кэтрин на Даунинг-стрит свои наброски поправок и статей. Мистер Гладстон прохаживался взад-вперед по огромному кабинету под руку с Кэтрин, заставляя слово в слово повторить то, что она должна была передать мистеру Парнеллу.
И снова разрушение уступало место созиданию.
Несмотря на тревогу и постоянные уколы печали и неуверенности, Кэтрин осознавала свое счастье намного острее, чем прежде. Каждое утро она видела в петлице Чарлза белую розу. Розы цвели все лето и до поздней осени.
Ее небрежно брошенные слова поразили его настолько, что он подпрыгнул на месте и бросился к ней.
– Это правда? Ты беременна?
– Да.
– И сколько времени?
– Три месяца. Я не говорила тебе об этом раньше, поскольку у тебя и без этого хватало забот.
– О Боже, Боже!
Она заметила, что это восклицание было вызвано не ее новостью, а новой дилеммой.
– Неужели ты не рад? Скажи мне, что ты рад, – взмолилась Кэтрин.
– О Кэт! При подобных обстоятельствах?
– Ты же говорил, что хочешь, чтобы я родила еще одного ребенка. Разве ты не это имел в виду?
Ей страстно хотелось взять себя в руки, но мука сомнения на его лице повергла ее в гнев.
– Значит, говорится одно, а делается другое?
Нет, ей вовсе не хотелось издеваться над ним, но когда он, нахмурив брови, начал беспокойно ходить по комнате, она решила заставить его разделить ее страдания. Ведь она была так счастлива, когда с тихой радостью вынашивала и лелеяла свою тайну, отгоняя от себя мысли о непреодолимых трудностях: лишь однажды он выразил надежду, что у них будет еще один ребенок, и этого для нее было достаточно.
Но теперь, судя по выражению его лица, он считал ее неосторожной, безрассудной. Словно она одна была в этом виновата! Странно, но и сама она, совсем не понимая почему, считала себя одну виновной в том, что ей захотелось иметь от него второго ребенка.
– Вилли знает? – спросил он. Его тон был агрессивным, и ей показалось, что он считает ее способной обмануть его так же, как она обманывала мужа.
– Нет.
– Значит, ты не…
Она не дала ему закончить фразу.
– Нет, я не спала с Вилли и никогда не буду с ним спать! Как ты смеешь думать такое? Ребенок будет мой. И твой, если захочешь. Но не его. Если понадобится, я исчезну навсегда. Я не покончу с собой, нет! Но у меня будетэтот ребенок. Я заслужила его. – И, несмотря на свой зарок не выказывать при нем слабости, она горько зарыдала. – Да, я заслужила этого ребенка, Чарли.
Он протянул руку, чтобы коснуться ее, словно бы на прощание.
– Да, Кэт, ты заслужила его. – И, не оглядываясь, ушел.
Она не вслушивалась в его шаги, но, когда хлопнула входная дверь, устремилась к окну, чтобы видеть, как в цилиндре на голове и с переброшенным через руку легким пальто он уверенно направляется к воротам.
Чарлз отправлялся в Лондон. Неужели он бросил ее? Она хорошо знала все ненавистные слова прощания и предпочитала никогда не произносить их. Но нет, он не мог вот так взять и уйти от нее. Неужели известия о ее беременности вкупе с массой других беспокойств и хлопот, тяжелым грузом навалившихся на него, оказалось ему достаточно? А ведь сейчас он так сильно взвинчен, так непредсказуем…
Он должен вернуться. Он обязательно вернется. Он не раз говорил, что только из-за нее остается жив, и она боялась, что это правда. Сколько раз она успокаивала его, ухаживала за ним, когда он болел, разгоняя кошмары, готовила его к каждому выпавшему на его долю новому испытанию…
Он должен вернуться.
Но на какой срок он оставил ее пребывать в мучительных сомнениях и к какому новому решению придут в конце концов он или она, чтобы справиться с этой проблемой?
Была почти полночь, когда до Кэтрин донесся цокот копыт и шорох колес на дорожке, усыпанной гравием. Она услышала, как кто-то сказал «доброй ночи», потом щелкнули ворота и раздался звук приближающихся шагов.
Кто же это? Вилли, который часто являлся совершенно неожиданно, или Чарлз?
Спустя несколько секунд в дверь оранжереи тихо постучали – это был сигнал того, что никого из слуг поблизости нет и она может разрешить гостю войти.
Даже не зажигая свечи, она стремительно сбежала вниз, распахнула дверь и тут же оказалась в объятиях Чарлза.
– Кэт! Какая радость! Неужели ты решила, что я ушел навсегда? – Его голос был совершенно спокоен, лишь поигрывал шутливыми нотками.
Она с облегчением заплакала.
– Откуда мне знать, куда ты ушел?
– Но ты могла бы догадаться. Я был в Алберт-Мезонз.
– У Вилли?
– А с кем еще я мог посоветоваться насчет такого сугубо личного дела? К счастью, я застал его дома.
Она затащила его внутрь и плотно закрыла дверь. Слабый свет луны проникал сквозь окно оранжереи. Над ними свесило свои тяжелые листья апельсиновое дерево, за которым Кэтрин с такой нежностью ухаживала летом. Она не могла разглядеть его лица – она видела только блеск его глаз.
– Что он сказал?
– Я спросил, готов ли он дать тебе развод. Он наотрез отказался.
– Ты объяснил ему причину?
– Естественно.
– А он не хотел подраться с тобой?
– Если бы у него под рукой было оружие, то, не сомневаюсь, он пустил бы его в ход. Но оружия поблизости не оказалось. Он победил меня иным способом.
Она ошеломленно смотрела на Чарлза. Ее обуревал страх, и все же она была беспредельно счастлива, что он сейчас рядом с ней.
– Что случилось? Расскажи!
– Обычная вещь. Его религия. Развод невозможен. И это единственная причина, по которой он не даст тебе развода.
– Разумеется, не потому, что он любит меня, – саркастически-злобно проговорила она. – Должна признать, он до сих пор считает, что я принадлежу ему. Но он не любит меня. А если и любил когда-то, то это было уже очень давно. И вообще мне кажется, что если он и любил меня, то только из-за карьеры, которую мог бы сделать через меня и моих родных.
  
– Не знаю, сильно ли он любил тебя, – отозвался Чарлз, – но то, что он всегда думает только о своей карьере, – это истинная правда. Прежде – с помощью тебя и денег твоей тети. А теперь – с моей помощью. Он отнюдь не дурак.
Кэтрин закрыла лицо ладонями.
– Что ему нужно?! Чего он хочет?!
– В данный момент скандал ему не нужен. Во всяком случае, он заверил меня в этом.