Ее звали Ева
Курт свесил голову. Не будь он привязан к узкому железному стулу, упал бы на бетонный пол.
– Миллер, – гаркнул Робинсон. – Выпрями его.
С безразличным выражением лица сержант своей лапищей схватил Курта за волосы и рывком посадил его прямо. Курт застонал, его рот с разбитыми губами безвольно открылся, и Ева увидела, что часть зубов у него сломана, а на месте других зияют дыры.
– Отлично. Так-то лучше, – Робинсон натянуто улыбнулся. – А теперь, глядя мне в глаза, скажи, где проходили ваши встречи?
Настойчиво повторяя свои вопросы, он буравил пленника холодным, недобрым взглядом и улыбался при каждом ударе, при каждой пощечине, которые Миллер отвешивал несчастному немцу. Когда у того падала на грудь голова и сержант поднимал ее, хватая Курта за уши или за волосы, Робинсон одобрительно угукал или говорил: «Так, Миллер, так. Напомни ему, зачем мы здесь». И каждый раз, когда тот пускал в ход кулаки, Робинсон насмешливо фыркал.
Должно быть, так же он вел себя, когда планировал и осуществлял ту роковую операцию, в ходе которой суждено было погибнуть Хью. Самодовольно кивал, когда докладывал, что, возможно, к несчастью, они потеряют горстку агентов, но это необходимо, чтобы ввести немцев в заблуждение.
Ева до крови кусала изнутри щеку. Она слышала, как в груди гулко бьется сердце, и, пытаясь контролировать свой гнев, силилась сосредоточиться на работе. Хью и его товарищи для Робинсона были разменными пешками; это все, о чем он думал, отправляя их на смерть. А допрос продолжался. Ева заметила, что на форме цвета хаки сержанта Миллера поблескивают светлые волосы, выдранные из головы Курта.
Она никогда не видела, чтобы полковник Робинсон собственноручно пытал заключенных. Она никогда не видела, чтобы зверства творились непосредственно на ее глазах. Никогда не видела сокрушительных ударов по голове, не видела, как затягивают кандалы на ногах, от чего лопается кожа и остаются гноящиеся раны. Не видела холодных сырых камер с незастекленными окнами, в которых гулял ледяной ветер. Нет, для этого они были слишком умны. Но она догадывалась, почему заключенные, которых привозили в центр допросов в относительно здоровом состоянии, через несколько недель становились не похожи сами на себя, превращаясь в дрожащих доходяг, покрытых синяками и кровоподтеками.
Глава 22
Ева
Октябрь 1945 г.
ЗастенкиДва дня спустя Джимми подтвердил ее опасения. После обеда они вдвоем гуляли по территории курорта. Приятно было подышать чистым холодным воздухом после очередного изнурительного утра, проведенного под слепящими лампами в комнате для допросов. Какое-то время они шли в молчании. Джимми курил. Под начищенными туфлями Евы шуршали опавшие листья. За деревьями она увидела одну из старых вывесок курорта: Gesund und Geheilung.
– Оздоровление и лечение, – перевела она, показывая на полустертые буквы. – Уже нет. Здесь тюрьма, а не грязевый курорт.
– Минувшей ночью пришлось отправить в больницу еще одного немца. Он был очень плох. Судя по всему, не выживет, – сообщил ей Джимми. – Если подобное будет повторяться слишком часто, полагаю, мы окажемся в затруднительном положении. Я слышал, тот парень ночью сказал врачу, что не хочет возвращаться сюда из-за того, как с ним обращаются. Я не раз говорил им, что они сильно рискуют.
– Кто это был? Ты знаешь?
– Курт какой-то. Молодой парень.
– Я его знаю, – опустив голову, Ева глубоко вздохнула. – Помню, как его привезли сюда, он был вполне здоров. А теперь все заключенные после непродолжительного пребывания на так называемом оздоровительном курорте находятся в ужасном состоянии. Одного беднягу сегодня утром практически на руках принесли. Его я тоже видела, когда он сюда прибыл. Еще несколько недель назад он был крепок и здоров. А теперь они все слабые и грязные. Что с ними там делают?
Джимми глубоко затянулся сигаретой.
– Я, конечно, своими глазами не видел, – отвечал он, – но не думаю, что их по ночам укутывают в одеяла и потчуют горячим какао.
Ева побелела, кусая губу – Да, кажется, понимаю. Это жестоко. Так нельзя. Над ними специально издеваются. Должно быть, раздевают их догола, когда они возвращаются в те холодные камеры, морят голодом и избивают.
– Не иначе. Не очень красивая картинка получается, да?
– Я пытаюсь сказать, что так нельзя, но мне говорят, чтобы я молчала, ведь их методы дают результаты.
– Цель оправдывает средства, – пробормотал Джимми.
Снова услышав эти слова, Ева содрогнулась – Джимми, это против всяких правил. Да ты и сам понимаешь. Нужно положить этому конец.
– Попробуй сказать это Бесси и остальным. Пока они добиваются нужных результатов, как они утверждают, это так и будет продолжаться.
– Но они же в итоге всех поубивают.
– Между нами говоря, не думаю, что они на этот счет сильно переживают. – Джимми докурил сигарету и тлеющий окурок носком сапога вдавил в гравий на дорожке. – Как я слышал, Бесси Робинсон настропалил всех охранников еще до того, как сюда стали поступать заключенные. Прочитал им, так сказать, вводный курс, прежде чем взяться за дело.
– А что именно он сделал?
– Устроил мальчикам чудесный выходной. Вывез на загородную прогулку, так сказать. Специально для них организовал экскурсию по Берген-Бельзену, а потом объяснил, что им предстоит охранять тех, кто зверствовал в концлагере. Полагаю, это их раззадорило.
– И он сделал это намеренно? – охнула Ева. – Но ведь ему прекрасно известно, что это не так. Никто из здешних пленных не служил охранником в концлагере.
– Совершенно верно. Он специально их разозлил. И теперь, когда в Люнебурге начался судебный процесс и все узнали, какие ужасы творились в концлагере, наши мальчики считают себя вправе не миндальничать.
Ева смотрела вдаль, полной грудью вдыхая свежий воздух, славившийся своими целебными свойствами. – Какие у него глаза при виде этих несчастных. Не могу смотреть ни на него, ни на узников. Я стараюсь не поднимать головы и выполнять только свою работу, но всякий раз, когда я вижу его лицо, у меня создается впечатление, что ему все это доставляет истинное удовольствие. Их страдания вызывают у него злорадство и ухмылку, особенно когда за них принимается мясник Миллер. – Ева покачала головой, морщась от отвращения: А эти бедняги не имеют никакого отношения к тем жутким лагерям. Их здесь держат не поэтому. Его не концлагеря интересуют, а их политические взгляды.
– Он выявляет коммунистов, – подтвердил Джимми.
– Да, я понимаю, что это важно, но к чему такая жестокость?
– Его интересует только конечный результат, – пожал плечами Джимми. – Ты знаешь, что он сам выбрал это место? До войны и до того, как он основал здесь центр, Бад-Нендорф считался престижным старинным курортом. Люди сюда приезжали отдыхать.
– Здесь был санаторий, да?
– Да. Он произвел осмотр этого места, увидел выложенные кафелем ванные и сказал, что из них получатся идеальные камеры. Эти помещения изначально не были уютными. Они не были застелены коврами от стенки до стенки, которые пришлось бы сдирать, – только голый пол и холодный кафель. Для него идеальный вариант.
Джимми снова закурил и затянулся сигаретой, на кончике которой мерцал красный огонек:
– Знаешь, как местные теперь называют свой городок?
Ева обратила на него озадаченный взгляд:
– Нет. Как?
– Das Verbotene Dorf, – ответил он, вскидывая брови, чтобы подчеркнуть значение слов.
– Запретный город, – перевела Ева. – Неудивительно. Мы прибыли сюда, чтобы восстановить справедливость, а сами творим еще большее зло. Чем мы лучше них?
Глава 23
Ева
1 ноября 1945 г.
Отель «Кайзерхоф»Сбавив скорость перед воротами из кованого железа, Ева медленно въехала на блестящем черном автомобиле «Хорьх V8» на территорию отеля «Кайзерхоф». Эту машину центр допросов реквизировал у вермахта для нужд своих сотрудников, которые пользовались им в редкие дни отдыха. Автомобиль с урчанием катил по длинной гравийной дороге к величавому барочному зданию. По обе стороны аллеи высились голые вязы; клумбы, в которых все лето пестрели яркие цветы, теперь были пусты. Но этот зимний пейзаж для Евы служил желанным отдохновением от лицемерия и кошмара той работы, что она выполняла в Бат-Нендорфе.