Ее звали Ева

– Если сами не курите, сигареты из своего довольствия приберегите: потом можно продать, местные спят и видят курево. За сигареты неплохую цену можно выторговать. Только об этом молчок.
– Здешним жителям повезло куда больше, чем многим другим, – тихо заметила Ева. – Столько городов уничтожено. По пути сюда я видела жуткую разруху: люди побираются, копаются в обломках, готовы взять все, что мы могли бы им выделить. Я знаю, мы ничего не должны давать немцам, но ведь продуктов у нас более чем достаточно. С нас не убудет, если мы с ними поделимся.
  
– Страшное это дело, война, – пробормотал Джимми, стараясь не дымить на девушек. Он снял кепи и грязным мятым носовым платком отер потный лоб. – Но, если попытаешься им помочь, нарвешься на неприятности. Один из парней рассказывал, что их повара-немца в тюрьму посадили за то, что он пытался вынести из казармы объедки. А он ведь просто хотел накормить свою семью.
– Неужели ты и впрямь считаешь, что все немцы – фашисты? Нельзя же всех под одну гребенку!
– Скоро сама все увидишь. Пусть они сколько угодно выдают себя за хороших нацистов, я никогда не поверю, что они пребывали в неведении относительно ужасов концлагерей.
– Долго нам еще здесь торчать? – через пять минут спросила Ева. Она обратила взгляд на дверь, но из здания никто не выходил. – Я хотела бы заняться своей работой.
– Думаю, пару дней тебе нечего будет делать. Новая партия только что прибыла. Они еще не готовы к тому, чтобы мы ими занимались, – Джимми раздавил окурок каблуком и принялся расхаживать взад-вперед, разминая плечи.
Ева наблюдала за ним, пытаясь понять, что он имеет в виду, а потом услышала шаги. Кто-то быстро шел по коридору, отрывисто отдавая распоряжения. В следующую минуту из здания появился невысокий франтоватый мужчина с аккуратными усиками. На его безукоризненно отутюженной форме не было ни одной складочки.
– Так, встаньте в ряд, живее, – рявкнул он, взмахнув в их сторону щегольской тростью. Сопровождавший его фотограф торопливо настроил фотоаппарат и жестами стал показывать, кому как встать.
– Да снимай уже, – не выдержал полковник. – Снимай, и дело с концом.
Фотоаппарат щелкнул несколько раз, запечатлев полковника перед входом в здание и его подчиненных, стоявших по правую руку от него. Значит, это и есть Робинсон. Этот бесцеремонный щуплый человечек и есть тот самый «терьер», о котором рассказывал Тим. Ева пыталась разглядеть его, пока они, высоко подняв головы, отведя назад плечи, стояли бок о бок перед объективом, но фотограф велел не шевелиться и смотреть строго перед собой. Она заметила смущенные улыбки на лицах своих товарищей и плотно сжатые в тонкую линию губы полковника. Тот дергал подбородком, словно накрахмаленный воротничок его душил.
Едва затвор щелкнул, полковник гаркнул:
– Вольно. За дело, ребята.
Решительным шагом он вернулся в здание, стуча по плитам коридора каблуками своих начищенных туфель.
– Теперь можно расслабиться, – сказал Джимми, закуривая новую сигарету. – Не спеши назад, отдохни, если хочешь. Сегодня делать особо нечего.
– Как это? Мы допросы должны проводить, а не слоняться без дела.
– Не переживай, – пожал плечами Джимми. – Скоро он даст сигнал, и дел у тебя будет выше крыши. Будь у него для нас работа, он не стал бы греться на солнышке, позируя перед фотокамерой. Стоит ему раскочегариться, его уже не остановишь.
– Он здесь вроде бригадира, что ли?
– Я бы так не сказал. Скорее… – Джимми помолчал, подбирая верные слова. – Стоит ему взять след, он идет до конца, и уже ни перед чем не остановится.
– Я правильно подумала, что это был полковник Робинсон?
Господи, пусть это будет он. Из-за него я здесь. Мне это стоило немалых трудов, и теперь я должна знать наверняка.
– Он самый, – Джимми наклонился к Еве и, понизив голос, сказал: – Мы зовем его Бесси.
– Бесси? Но ведь это женское имя.
– Сокращенно от «бессердечный», – рассмеялся Джимми. – Этим прозвищем его наградили в его прежнем подразделении: он руководил агентами, выполнявшими спецоперации. Цель оправдывает средства, всегда говорил он.
Ева смотрела вслед Джимми, скрывшемуся за тяжелыми двустворчатыми дверями вместе с другой сотрудницей. От слов, что он произнес, мороз продрал по коже. В них слышался отголосок всего, что она знала о Робинсоне от Хью и Тима Макнила. Она была рада, что ее усилия не пропали даром и она оказалась там, куда стремилась попасть. Но как служить под началом этого человека? Как примириться с тем, что он сотворил с Хью? У нее появилось ощущение, что внутренности завязываются в узел, а к горлу подступает твердый ком желчи. Она догадывалась, что Робинсон не из тех мужчин, которых могут очаровать белокурые волосы и яркая губная помада. Но по крайней мере теперь она знала, какой он внешне. А вскоре у нее будет свой экземпляр группового фото, которое не позволит ей забыть, как он выглядит.
  
Глава 21
 
Ева
 
10 октября 1945 г.
Обещание
– Bitte, helfen Sie mir [17], – эти слова, произнесенные хриплым шепотом, сорвались с растрескавшихся окровавленных губ пленного немца. Его некоторое время назад приволокли в комнату для допросов и привязали ремнями к железному стулу. Сейчас он находился в комнате один. Свесив голову на грудь, он всхлипывал и что-то бормотал. Грязные тонкие волосы падали ему на глаза. Она с трудом различала его слова. – Ich habe nichts falsch gemacht [18].
Ева только что пришла на утренний допрос. Дверь в комнату была открыта. Она бросила взгляд через плечо, осматривая коридор. На мгновение наступила тишина. Быстрых энергичных шагов она не услышала, но знала, что очень скоро в комнату для допросов вернется полковник Робинсон в сопровождении Арнольда Миллера – жестокого коренастого сержанта, выполнявшего за него грязную работу.
– Бедняга. Я знаю, что ты невиновен, – прошептала Ева, чуть-чуть прикрывая дверь. – Я тебе верю. Мне очень жаль, что с тобой так обращаются.
– Jede nacht [19], – произнес он, поднимая голову, чтобы она видела его лицо, – нас раздевают догола…
Ева резко втянула в себя воздух. Этого пленного немца она видела прежде. Узнала его, несмотря на синяки и коросту грязи на его лице. Курт Беккер. Она читала его досье. До войны он был учителем и собирался вернуться к своей профессии во Франкфурте. Но в его деле также отмечалось, что он связан с людьми, сочувствующими коммунистам. Она помнила, каким он был по прибытии в центр. Он радостно поприветствовал ее репликой о чудесной погоде и, словно он прибыл сюда подлечиться и отдохнуть, а не для того, чтобы томиться в плену и терпеть лишения, сказал:
– Ach, sehr gut. Ich habe Schlammbad sehr gern [20].
На первом допросе, полтора месяца назад, его белокурые волосы были еще относительно чистыми и опрятными, рубашка – без пятен, кожа здоровая, без кровоподтеков. Перед началом допроса он улыбнулся ей и официально представился в учтивой манере. Теперь глаза его ввалились, лицо посерело, некогда крепкое тело превратилось в скелет. От его грязной одежды исходил кислый запах рвоты и мочи.
– Курт… Можно, я буду называть вас по имени, да?
Ева умолкла и прислушалась. Приближались шаги.
– Обещаю, – прошептала она. – Это все ужасно несправедливо. Обещаю, я постараюсь сделать так, чтобы это прекратилось. С вами не должны так обращаться.
  
А потом дверь с грохотом распахнулась, так что и Ева, и заключенный вздрогнули, и начался очередной допрос. Она не поднимала глаз от блокнота, вела протокол. Острый карандаш в ее руке дрожал. Она изо всех сил пыталась сохранять самообладание, слушая резкие вопросы полковника и неуверенные ответы пленника.
– Отвечай, – потребовал Робинсон резким тоном. – Отпираться бессмысленно. Нам известно, что ты встречаешься со своими так называемыми друзьями.