Москва, я не люблю тебя
— Фу, как некрасиво! — Я смотрю на него, потом — на дымящийся на плитке окурок.
— Я ссать хочу, — развязным тоном замечает Кирилл.
— В чем проблема?
— Мне туалет нужен!
— У тебя целая ванна.
— Ну ты и козел! — огрызается он и расстегивает ремень. — Может, выйдешь тогда?
— А ты стесняешься?
— А ты чё, пидор?
— О, да! — бью ему в нос, он гулко ударяется затылком о ванну. Выхожу.
Достаю из-под кровати чемодан с инструментами, вынимаю пилу, оселок, прибавляю громкость у телевизора, вынимаю из холодильника бутылку Perrier.
— Ты там закончил?
— Я и не начал, — как-то гортанно отвечает он.
— Слушай, — делаю несколько глотков, плещу водой на ладони, протираю лицо, — я читал историю кинозвезды, которая лежала в ванне, случайно уронила в воду магнитофон, и ее убило током. На самом деле таких историй было много. И у меня все время руки чесались проверить, представляешь? Несколько лет назад я даже решил найти физическую лабораторию, чтобы поставить опыт. То есть не в том смысле — убивает или нет, а в том, какой должен быть прибор, падающий в воду, чтобы током ударило очень больно, но не смертельно. Скажем, до судороги!
— Я СЕЙЧАС НАЧНУ ОРАТЬ И КОЛОТИТЬ НОГОЙ В СТЕНУ!!! — орет Кирилл, втягивая сочащуюся из носа кровь. — ПРИБЕЖИТ ОХРАНА И СКРУТИТ ТЕБЯ, ЕБАНЫЙ МАНЬЯК! ТАКИХ, КАК ТЫ, НАДО КАСТРИРОВАТЬ ПРИ РОЖДЕНИИ, ИЛИ ВЫШКУ, СУКА, ДАВАТЬ, ПО СУДУ! ТЫ УРОД! УРОД! И ЗАЧЕМ ТЫ ТОЛЬКО ЖИВЕШЬ?! БОГ ТЕБЯ НАКАЖЕТ, МАНЬЯЧИНА!
— Зачем я живу? Хороший вопрос, — возвращаюсь в ванную, открываю воду над раковиной, плотно закрываю дверь. — Я с рожденья им мучаюсь. Так и не могу ответить. Но знаешь, что странно?
Он испуганно переводит глаза с меня на пилу и обратно.
— Странно то, что такие ничтожества, как ты, находят на него ответ очень быстро. Те, кто торгует героином, или шлюхами, или ворует чужие деньги. У них всегда есть ответ на этот вопрос. Знаешь, чувак, я столько раз встречал ублюдков похлеще тебя. И у вас всегда есть ответ. Я книгу хочу написать, даже наброски делаю, честно. Ты когда-нибудь писал стихи или прозу?
— Нет, — хрипит он, безумно повращав глазами и сконцентрировавшись на пиле.
— А я начал недавно. Год назад. Из ваших историй великолепная книга может сложиться. Как «Декамерон» Боккаччо… ой прости, это для тебя сложно. Как «Денискины рассказы». Читал, наверное, в школе?
Кирилл отчаянно кивает.
— Вот ты говоришь, что я урод и маньяк. А у тебя ведь нет оснований делать подобные выводы. — Достаю сигарету, присаживаюсь на унитаз, точу пилу. — Моя работа — решать чужие проблемы. Я торгую своими возможностями, а ты — людьми. Чувствуешь разницу?
— Угу, — кивает он. Кажется, его уже мелко трясет.
— Ты сутенер. Скажи, сколько у тебя шлюх на подхвате?
— Два..
— Что два, баран? Ты и мальчиками торгуешь?
— …Двадцать…
— Двадцать. — Я затягиваюсь с мечтательной улыбкой. — Вот ты тут мне Бога вспоминал (а ваша порода, я заметил, вообще сплошь любители поверовать, без отрыва от производства). А родители твоих подопечных тоже наверняка в Бога веруют. И сами девушки. Чистые, провинциальные девушки. А еще они верили в то, что вырастут красавицами. И счастливо выйдут замуж, нарожают детей. Они, наверное, придумывали им имена и рисовали в своих девичьих мечтах прекрасных принцев. Оставалось только школу закончить и в Москву переехать. А там сразу и принц встретится. А вместо принца им встретился ты, врубаешься? Рассказал про рестораны и машины, и богатых любовников, и пару историй, как такие же провинциалки в Америку отъезжали замуж, да? А потом отобрал паспорт и показал, как работают на ментовских субботниках те, кто сбежать пытается. Отбираешь краснокожие-то?
— Да, — разлепляет он пересохшие губы.
— А скольких ты вместе с Севой своим посадил на герку, чтобы они за дозу работали? А сколько девок пропало за время твоей работы? Ну, просто приехали к клиенту и пропали, ты же сам их не убивал, правда? Ты даже не знаешь, что с ними было! Про аборты в левых больницах, про то, скольких людей они черт знает чем заразили, я даже не вспоминаю. Я думаю не о том, зачем ты живешь, а как ты со всем этим в голове живешь. Хорошо ли ты спишь? — Я встаю и примериваюсь лезвием пилы к его щиколотке. — Да, надо будет полотенцами обложить.
— Не надо! — Кирилл начинает плакать. — Не надо, умоляю! Я не то украл, простите меня, пожалуйста. Сева, барыга этот гребаный, наверняка на дальней хате сидит. Он думает, я не знаю, а я, сука, знаю, где она…
— Так быстрее будет, — переношу пилу чуть выше щиколотки, — а тут кость чуть толще. Данте, восьмой круг ада. Что ты говоришь? Прости, я отвлекся.
— Улица Фестивальная, дом… — Он сгибает корпус, насколько позволяет цепь наручника, наклоняется ко мне, хватает свободной рукой пилу и тараторит как в припадке: — Фестивальная двенадцать, Фестивальная двенадцать, не надо, пожалуйста, миленький, Фестивальная…
— Да фиг с ней, с Фестивальной! — бью его по руке, провожу оселком по лезвию. — Ты лучше скажи, какому богу молишься, чтобы он тебя не наказал? Шиве? Мардуку? Они к тебе во сне не приходят? Сторчавшиеся, задушенные и выброшенные в подмосковном лесу. А глаза? Скажи, тебе их глаза снятся? А глаза их матерей? Знаешь, я никак не могу избавиться от глаз. Мне все время снятся глаза матерей. — Встаю, подхожу к зеркалу, приглаживаю волосы, медленно-медленно, как в черно-белом кино. — Глаза матерей всех этих Коль, Миш, Паш и Алин. Глаза матерей, которых я никогда не видел.
— Снятся… у-у-у-у… иногда… — Кирилл рыдает в голос. — Я ж не сам… начал… не сам… доза… на системе тогда я был… плотно… барыги подсказали… я не сам… когда… не сам я…
— Знаешь, Кирюха, я бы на твоем месте однажды утром, — беру в руку металлический душевой шланг, перепиливаю одним движением, удовлетворенно смотрю на пилу, — однажды утром посмотрел бы на чистый русский снег. Потом собрал бы паспорта всех этих несчастных, отвез бы баб на вокзал. Дал бы денег на дорогу. Проводил. А потом… потом бы и сам уехал. Но ты ведь не смог, Кирюха! И не сможешь, — присаживаюсь на край ванны, беру его за щиколотку, примериваюсь пилой.
— Фестивальная двенадцать, я смогу, фестивальная двенадцать, пожалуйста, нет, я сам, Богом клянусь, ФестивальнаЯ-Я-Я-Я… — На его джинсах выступает мокрое пятно. Увеличивается в размерах, темнеет.
— Ну что же ты писаешься при посторонних мужчинах, Кирилл?! Я же не гей, чтобы на твои извращения смотреть! — встаю, выхожу из ванной. Фестивальная двенадцать, значит. — А какая квартира на Фестивальной?
— Двести седьмая! Двести седьмая, кажется… Я по памяти доведу. Там по памяти я… узнаю… все сразу узнаю по памяти… там. — Кажется, даже отсюда я слышу, как стучат с каждым выдохом его зубы.
— Хорошо, Кирилл… узнаешь. А с девчонками ты зря связался. Как ты там говоришь? Бог тебя накажет? Хотя, конечно, не мое это дело, лезть в чужой бизнес. Просто не могу пройти мимо… не могу, и все… Бездуховно. Ладно, ложись, Кирка, спать, завтра продолжим про духовность.
Я достаю зайчика, глубоко вдыхаю лаванду, думаю о том, что Станиславский сказал бы: «Не так уж и плох этот Володя. Не так уж он и безнадежен для большой сцены».
— Я их отпущу, — слышится из ванной, — всех до одной отпущу, а Люську еще и вылечу. Просто вы мне поверьте.
— Ты слишком серьезно к себе относишься. Так что с напитками? Я, пожалуй, возьму апельсиновый сок.
— Воду, — всхлипывает сутер. — Я их всех до одной домой отправлю! Вы за них не переживайте.
— Да мне, собственно, все равно, куда ты их там отправишь, — выдыхаю я. — Воду конгаз?
— СУ-У-КА! — кричит наконец пришедший в себя сутер. — СУЧАРА ЕБАНАЯ!
— Не кричи, Кира, а то я тебе в самом деле ногу отпилю, завтра. На Фестивальной двенадцать, рыбка моя. В квартире номер двести семь. Буэнос ночес.
Под утро мне приснился странный сон. Будто я хожу по пустому городу, в котором светят неоновые вывески, витрины магазинов и работают светофоры. А на улицах никого нет. Ни одного человека. И тихий голос постоянно шепчет мне «Дао, Володя. Найди свое Дао». И будто бы я захожу в гостиницу, а за стойкой портье никого нет, и кругом зеркала, и, кажется, играет музыка. С моего места виден вход в ресторан, где стоят сервированные столики, и, кажется, посетители только что ушли все разом. Странное дело, но я не отражаюсь ни в одном зеркале, и от этого мне становится страшно. Я бегом поднимаюсь по лестнице, захожу в первый попавшийся номер, открываю дверь в ванную, умываю лицо, и тут, в зеркале над раковиной, наконец появляется мое отражение.