Москва, я не люблю тебя
— Где же ты, мое Дао? — шепчу я отражению. — Где?
— В пизде, — грустно отвечает мне человек из зеркала и пропадает.
В голове конницей проносятся ассоциации с женским детородным органом, откуда все берется, природа вещей, мать-первородительница. Потом чехи, цифровые счета в Швейцарии, горы одинаковых пластиковых кейсов на выдаче багажа в аэропорту, что-то еще, такое же безутешное… А потом картинка распадается, и все погружается в один сплошной туман…
ТОРЧОК
Улица Фестивальная. Около пяти утра
…а прошлое мое подернуто сплошным туманом. Вроде детский садик, школа, Бивис и Батхед по МТВ, мать чё-то там такое за кризис говорит, потом вроде как опять школа. А потом кто-то вдруг ра-а-аз — и жгут на левом предплечье перетянул. Сначала больновато от резинки, потом кольнуло в вену, заныло, а потом разлилось, и ништяк такой, что сразу и не понятно, где было вчера, и что такое сегодня. Дальше вроде ее Викой звали, квартиры какие-то съемные, инсулинки, жженые ложки, сказали, у нее гепатит, ломки стали лютые, Валера обиделся, говорит, я у него телевизор спиздил, все потом долго кипешевали, пока Валера вдруг не умер. Или он раньше, чем телевизор того… хуй я его помню. Мать приходила какая-то постаревшая. Тебе двадцать шесть, а выглядишь на сорок, я ей говорю, на себя посмотри, а она мне про соседку, и какой-то в пизду там Валаам. Просил денег, она в слезы, полезла в сумку, дальше опять провал, менты, руки от браслетов болят пиздец, в обезьяннике чуть не вскрылся, так ломало, выпросил у врача релашки, потом отпустило, и опять я дома. Какие-то хачи пришли покупать магнитолу, нос разбили. Или это с месяц назад было? А по ходу ваще, может, зимой…
День помню точно. Ноги начало сводить так, что я с кровати упал. Вырубить. Выкурил сигарету, кое-как догнался вторяками — попустило. Добрел до матери, сказал, на Валаам уезжаю, там у монахов переломаюсь, как она говорила. Попросил с билетами помочь, а она меня по роже — говорит, врешь ты все, наркоман проклятый, когда же меня Бог-то заберет отсюда? Вырубить. Кольцо в ванной взял на автомате, вернулся домой, начал обзванивать барыг. Гешка в отказе, Ден только в нал дает, Сурен сказал: «Вы ошыблысь», и трубку бросил.
К вечеру ломать так стало, что пиздец, я подумал, реально надо на Валаам сваливать, или в Сибирь в это… короче, село, про которое Паша сказал. А тут еще эта проснулась… Вика… то есть Вика это та была, а эта, как ее, короче… остался только один мудозвон, но он, сучара, не дает ни под металл, ни под вещи. Позвонил ему, просипел чего-то про деньги, он не поверил. Сказал, мать на билет дала. На Валаам. Ладно, говорит, Севе позвони, у него есть точно. Сунул в карман отвертку, может, магнитолу вырву, по дороге… возьмет? Сева этот, сучара, трубу не снимает весь вечер, вернулся домой, там опять провал какой-то и уже утро опять, но не так чтобы совсем утро, а которое вроде пока ночь. Подорвался, пошел этого барыгу караулить у подъезда. Часа через два перехватил, идет, сука, с кейсом. А там герка, наверное. Полный сундук.
Доковыляли до его этажа, с порога протянул ему кольцо, а он мне… нет, ну сучара конкретная! Это же материно кольцо, оно золотое, а он! Чего ему, жалко?! Я отдал бы через месяц, если бы он не быканул. И как-то оно само так вышло. Будто отвертку в руку кто сунул. Сучара он, базара нет, но вроде не хотел же. Мягко так вошло, как «баян» второй раз входит. Пиздец по ходу, десять дозняков того не стоили. Ваще Москва стала лютая, что пиздец. Валить по ходу. Мать права. Переламываться, лечиться и вообще сюда больше ни ногой. Вот только сейчас… Вены ушли напрочь, в ногу хер попадешь в этой темноте, хоть бы они лампочки ставили! Зато без лампочек менты не видят… уффф… нет, реально, валить из Москвы, а потом дрянь эту не видеть… никогда… и всех убивать, кто ее продает или там говорит. А чего у него в чемодане-то, интересно? Сейчас попустит, посмотрю… попустит сейчас, да… попууууустииит… попус… не втыкать ща главное… не вты… щас попуст…
СОСЕДИ
Улица Фестивальная. Семь часов утра
— Сколько еще этажей? — спрашиваю.
— Три, — бухтит Кирилл. В сотый раз мысленно называю себя малодушным бараном за то, что так и не собрался с силами бросить курить к чертовой матери. Два. Впереди пыхтит пристегнутый ко мне наручником сутер. Стараюсь не концентрироваться на учащающемся пульсе, представляю, как поднимусь на этаж, достану из постели этого пушера, и… на этот раз надо постараться без долгой преамбулы. Осталось пролет пройти. Сразу силовая отработка. Потом возьму кейс, спокойно спущусь по лестнице (вниз всегда легче) и сегодня буду курить строго по одной сигарете в час. То есть следующая в 9 утра.
На том самом этаже нездоровое движение. Трое ментов, собака, две испуганно жмущихся друг к другу старушки, врачи. На полу нечто, укрытое замызганным одеялом.
— Вы в какую квартиру? — Тень мента угрожающе отделяется от стены.
— В двести седьмую, майор. Все нормально, соседи!
— Какие еще соседи? Проживаете тут? — Его напарник заходит мне за спину, Кирилл начинает нервно оглядываться.
— Соседи у вас одни, — ощупываю внутренний карман в поисках ксивы, и чуть не достаю вместо нее зайчика. Где же эта чертова книжица? Господи, дай мне силы и вид на жительство в Соединенном Королевстве. Наконец нащупываю. — ФСБ России. Отойдем?
— Майор Кудрявцев. — Мент отдает честь и пропускает меня в квартиру. — Этот с вами?
— Ага, — киваю, поднимаю руку, к которой пристегнут наручник, заставляя Кирилла вскинуть свою, так, что мы становимся похожими на «Рабочего и Колхозницу. Gay Edition». — Участник федеральной программы по защите свидетелей.
— Ясно, — кивает майор.
— Что здесь произошло?
— Барыгу убили, товарищ полковник. Сегодня под утро. Заточкой или отверткой, непонятно.
— Так, — достаю сигарету. «В девять утра следующая», — робко подсказывает кто-то внутри. — Подозреваемые? Особые обстоятельства?
— Да судя по всему, торчок убил. Там бабка стоит, она пошла с утра мусор выносить, а на площадке парень лежит. Она в «скорую», парня забрали с передозом. По-моему, жмуром уже. А потом та, вторая бабка, вот этого нашла. — Майор снимает фуражку. — Как же они надоели, товарищ полковник, вы бы знали! Скорее бы они друг друга покрошили, в фарш, нам бы легче работалось.
— Сева… — Кирилл пытается то ли всхлипнуть, то ли чихнуть. Делаю движение, чтобы пережать ему наручником лучезапястный. — Ясно, — глубоко затягиваюсь. — По нашей информации, к убитому должна поступить крупная партия героина. Квартиру обыскивали?
— Никак нет. Только место преступления описывать начали. — Майор достает из кармана платок, протирает залысины на голове. — Приступать? Или ваших дождемся?
— Сева… — снова всхлипывает Кирилл.
— Знакомый ваш? — участливо интересуется майор.
— Они были… — выдерживаю долгую паузу, — друзьями, так сказать… — Кирилл пытается встрепенуться, и мне приходится завернуть ему руку почти за спину, заставляя корчиться от боли так, что он ойкает.
— Да уж, — понимающе мычит майор и брезгливо отворачивается.
— И чумодан, чумодан тама валялся, рядом с ним, — слышится из-за приоткрытой двери голос бабки.
— Какой чемодан? — спрашивает младший мент.
— Алюминеный, — шамкает бабка.
— Погоди, майор, — вылезаю обратно в парадное, утаскивая за собой Кирилла, как собаку на поводке.
— А куда потом чемодан делся, бабуль? — стараюсь быть как можно более ласковым. — Куда чемоданчик-то делся?
— А хер яво знает, — бабка хлопает себя ладонями по ляжкам, — «скорыя» уехали, труп яво забрали, может, и…
— Понятно, — достаю из кармана ключик, отстегиваю Кирилла.
— Э… — Кирилл непонимающе таращится на меня.
— Свободен, — шепчу ему на ухо, — испарись отсюда! Понадобишься, я сам тебя найду.
— И куда мне… теперь? — в ответ шепчет он.
— Куда хочешь.
— Можно, я домой поеду?