Причина бессонных ночей (СИ)

И только глупое сердце за ребрами скулило жалобно, выпрашивая у меня слезно то, чего я ему никогда не смогла бы дать. Лучше сразу разбиться, но самой. Чем потом это сделает тот, кому я была все равно что одноразовая игрушка.
— М-да, теперь я все понял...
— Понял, что? — непонимающе развела я руками, но Царенов только вздохнул и кивнул на мой дом.
— Что тебе пора топать спать, принцесса.
  
Ну, я и последовала его совету, ибо была сыта по горло всеми этими бессмысленными беседами о бесконечном вечном. Открыла дверцу и буквально вывалилась из машины. И никак не отреагировала, когда в спину мне прилетел очередной насмешливый и тупой совет:
— Не забывай, что котов нужно гладить по шерсти, Яна, а не против!
Я же только фыркнула, закатила глаза и скрылась в темноте собственного подъезда. А спустя минуты две уже лежала на своей кровати и глотала жгучие слезы.
Ни черта не помог мне этот побег. И этот разговор. Стало только хуже...
  
Глава 29 — Ломка
 
Яна
Я горела.
Наверное, меня за все грехи все-таки отправили в адское пекло, и теперь черти, задорно улюлюкая, насаживали меня на вертел и подвешивали над пылающим жаром. А мне только и оставалось, что метаться, пытаясь наживую содрать с себя уже поджарившуюся кожу, покрывшуюся болезненными и кровоточащими волдырями.
— Я не виновата, — бормотала я, чувствуя боль во всем теле.
Но меня никто не желал слушать. Сотни тысяч равнодушных глаз смаковали мои мучения. Среди них я видела и Исхакова, и Хлебникову, и даже Царенова на пару с Летовым. Они питались моими страданиями. Они приветствовали их. И улыбались, когда я орала от мучительной агонии.
Кости трещали. Я, кажется, даже слышала этот жалобный скрип, когда они на пределе своих возможностей все-таки ломались и крошились.
Как и суставы, которые ныли, так их нещадно гнуло и крутило.
И легкие словно бы набили стекловатой, которая каждый вздох делала сущей пыткой.
И кровь в венах давно уже вскипела, с каждой минутой все больше сгущаясь и забивая жизненно важные артерии.
А я сама сходила с ума...
— Яна, девочка моя, — на лоб легла чья-то ледяная ладонь, и я облегченно застонала, облизывая потрескавшиеся сухие губы.
Потом вроде бы открывала рот и силилась что-то сказать, но из саднящего горла доносился лишь скрипучий свист, переходящий в надсадный лающий кашель.
— Еще и окно открытым оставила. Ну, не дура ли, а? — каждое слово насиловало меня отбивным молотком, усиливая головную боль стократ. До такой степени, что из глаз все-таки брызнули слезы.
Не надо!
Пожалуйста, прекратите!
И снова тьма услужливо укутала в свои объятия, накрывая ничем и показывая ничто. Спасала от кошмаров, подсовывая мне иллюзию, что ничего не случилось. Что я все та же Яна Золотова, у которой нет зависимостей.
— Давай-ка, дочь, ну же! Давай температуру померим.
Вяло оттолкнула от себя руки отца. Ну или просто попыталась это сделать, но мне все же сунули электронный термометр в ухо.
А затем крепкое ругательство забило барабанные перепонки, и я снова застонала. Ну, за что мне это все?
Через пару минут под подмышку сунули ртутный градусник, который, очевидно, тоже не принес никаких хороших вестей. И снова родитель чертыхался громоподобно. Бранил меня за что-то и обзывал нелицеприятно.
А я расплакалась, потому что снова почувствовала внезапный и острый укол обиды. Потому что все меня тыкали в дерьмо, все журили и хулили. Все пытались обвинить в чем-то. Что я эгоистка. Что не умею ценить дружбу. Что влюбилась нарочно, совершенно специально, лишь бы крови испить у подруги.
Вот и папа нашел за что по мне проехаться: оказывается, я идиотка стоеросовая.
Эка невидаль.
А я не понимала за что отец на меня так. Ну, подумаешь, блондинка. Что же сразу меня под общие стереотипы причесывать? Несправедливо как-то...
Но только я было откинула от себя эти мысли и снова скатилась в кипучий адский котел, где надо мной хохотали черти с лицами моих одногруппников, как меня в очередной раз дернули к свету. Он резанул меня по глазам, заставляя снова расплакаться.
А после началось...
Меня слушали фонендоскопом, вынуждая громко дышать, отчего я вновь скатывалась в приступ кашля. Затем просили открывать рот и демонстрировать гланды. После я почувствовала укол в ягодицу и под папин деловой бубнеж попыталась вновь погрузиться в дрему. Но мне не дали. Что-то впихивали в руки и заставляли пить.
Много...
— Я устала! — сорвалась я на скрипучий хрип.
Но никто на него не обратил внимания. А там уж я, несмотря на все издевательства над моим телом, забылась в зыбком, наполненном темными и пугающими образами, сновидении. И не знаю, сколько я в нем дрейфовала, но когда проснулась, то чувствовала себя не иначе как отбивная котлета.
А папа сидел напротив меня в кресле и читал какую-то книгу, нацепив на нос очки, которые страсть, как ему не шли.
— Привет, — просипела я и тут же закашлялась, да так сильно, что едва ли не выплюнула свои легкие.
— Доброе утро, гулена, — поборов мой приступ и забрызгав горло чем-то с лидокаином, отец нежно потрепал меня по голове и приложил тыльную сторону ладони ко льду, бормоча себе под нос: «еще не поднялась».
— А ты чего тут сидишь? — непонимающе спросила я.
— Караулю.
— Кого?
— Чтобы температура снова не подскочила до сорока с уверенными копейками. Мое престарелое сердце таких потрясений больше не переживет.
— Пф-ф-ф, всего-то? А я думала, ты тут завис в ожидании принца на белом коне, который ко мне в окно полезет?
— Балагуришь? Ну, значит, еще не все потеряно, и жить будешь, — усмехнулся папа.
— Жить буду? — насупилась я, а затем перевела взгляд на свою прикроватную тумбу, которая была сплошь заставлена пузырьками и завалена блистерами. И форменно офигела.
— Дошло наконец-то? — вопросительно приподнял одну бровь родитель.
— Насколько все серьезно?
— Сегодня понедельник.
— Оу...
И понеслось!
Я то снова впадала в забытье, сжигаемая невероятной высокой температурой тела, то лежала в полумраке, боясь пошевелиться от неимоверной головной боли, что нещадно терзала меня. То плакала и тихонько подвывала, когда все тело начинало крутить от чего-то неведомого.
Антибиотики не помогали.
Язык облез и есть совсем не хотелось.
А на душе отчаянно скребли кошки, усердно закапывая все, что ни попадя, кроме моих дурных и совершенно необузданных чувств, которые даже спустя неделю постельного режима упорно проклевывались во мне, скручивая по рукам и ногам.
Ужас!
И только спустя неделю кромешного ада, бессонных ночей от приступов кашля и головных болей, я сколько-нибудь пришла в себя, чтобы снова вернуться к прежней жизни. И рискнуть заглянуть в мир, от которого я так пыталась убежать.
Встала, слегка пошатываясь, с кровати и двинула на поиски средств связи с реальностью.
Достала из сумки телефон, который давно уже растерял заряд, и подключила его к сети, нервно кусая губы. А спустя несколько минут, когда он ожил, с опаской, но трепетом полезла в сеть.
А там...
За бесконечным потоком сообщений спама и пожеланий скорейшего выздоровления я искала зачем-то только одно — от него. От моего врага.
Хоть что-то.
Хотя бы банальное:
«Ну, сдохла там, Золотова, или еще шевелишься? Повоюем снова или уже в утиль?»
Зачем мне это было нужно? Не знаю! Дура, потому что....
Но ни слова от модного номера с семерками на конце так и не нашлось.
И в социальных сетях тихо, что почему-то изрезало меня тут же острыми, отравленными бритвами. Ну а чего я, собственно, ожидала? Мальчик поигрался и получил что хотел. Да и Царенов это лишь подтвердил — охота у них в почете и от бесплатного мяса, даже такого раздражающего, как я, они никогда не откажутся.
  
Вот и все. Выводы напрашивались простые и понятные. Тимофей может меня испортить, но только лишь в угоду собственному удовольствию.