Регрессор в СССР. Цикл (СИ)

— Авиакатастрофа. В Румынии самолёт разбился. Он летел из Стамбула в Будапешт с промежуточной посадкой в Бухаресте, — прошептала жена с ужасом глядя, то на экран, то на него. — Товарищ эээ… об этом писал, — добавила она, вероятно имея ввиду товарища Артёма.
Нужно сказать, что вскоре, венгерские власти и лично Николае Чаушеску объявят о том, что катастрофа произошла из-за отказа техники советского производства. Советские же специалисты прейдут к мнению, что материальная часть самолёта была полностью исправна и все системы работали нормально, а катастрофа произошла по вине экипажа, вследствие его плохой работы.
  
— Нда… — прошептал присевший на диван рядом муж, который читал заключение пришельца о данном эпизоде и хорошо его помнил.
На душе было скверно. Столько людей погибло в одночасье. Пусть, эти люди были не гражданами СССР, но всё же люди. Да и Венгрия является страной состоящий в Варшавском договоре и находится с советским союзом в дружеских отношениях. Конечно путешественник во времени хорошо описал, что это за отношения и как они быстро закончатся, как только монолит СССР даст трещину, однако сейчас отношения вполне себе нормальные. Так мог ли министр предотвратить эту катастрофу или нет?
«Наверное, мог», — размышлял он, но с каждым разом обдумывая эту мысль Николай Анисимович приходил к выводу, что после этого, его бы скорее всего уволили. Либо как паникера, если бы ничего не с самолётом не произошло, либо как человека, который всё, это сам и организовал, если бы трагедия всё же случилась. При любых раскладах поползли бы слухи, что министр не в себе и в лучшем случае его бы просто отправили на пенсию.
— А на пенсию, мне ещё рано. Мне еще всякую нечисть в стране почистить нужно, — зло прошептал Щёлоков накапывая себе и жене по двадцать капель валокордина.
  
Глава 9
 
22 Сентября.
Москва. Редакция газеты «Пионерская правда».
— К вам Борис Николаевич Полевой, главный редактор журнала «Юность», — сказала секретарша своей начальнице.
Белова, главный редактор газеты «Пионерская Правда», удивилась.
— Ну, пусть заходит, — произнесла она, а сама подумала: «Интересно, что же ему понадобилось?»
— Здравствуй. Извини, что отвлекаю, — прямо с порога начал Главред «Юности», — но не могу дозвониться до тебя. Постоянно занято.
— Да, здравствуйте, Борис Николаевич, проходите. — Она показала рукой на стоящее рядом кресло и пояснила: — Это беда у нас такая последние несколько дней. Народ всё звонит да звонит.
— Ага, понятно. И чего хочет народ?
— Как чего? — удивилась Белова. — Народ хочет продолжение романа. Ему, народу, больше вообще ничего не надо. Вы представляете, — жаловалась Главред «Пионерки», — вчера не было ни одного звонка, чтобы не спросили про продолжение. Кто бы ни звонил, всем требуется знать, что будет с главным героем и его друзьями. Если хотите, это подрыв — подрыв идеологический. Я уже сама задумываюсь: не провокация ли это иностранных вражеских разведок?
— Ну-ну, — успокаивающе проговорил Полевой. — Что же вы так… — пытался успокоить он коллегу.
— А как иначе?! — вспылила она. — Ни одного вопроса за два дня — ни о пионерах, ни о комсомольцах и уж тем более ни о партии и правительстве. Всем интересно, что случилось с павлинами в маленьком городе Мытищи, не замёрзли они…
— Какими павлинами? — удивился Полевой, не поняв о чём говорит его коллега.
— Как какими? — в свою очередь удивилась Главред «Пионерской правды». — Известно какими — теми, которые письма принесли главному герою этому, Грише Ротору.
— А! — понял Главред журнала «Юность», улыбнувшись. — Ну да, это главный вопрос, — попытался пошутить он, но Беловой было не до шуток как-то.
— Вот, — сказала она. — Вы тоже заметили? Теперь получается, это и для вас это тоже главный вопрос? Вы же сами только, что так сказали.
— Да нет, Маргарита Игоревна. Это я пошутил, — всё так же улыбаясь своей мягкой улыбкой, проговорил Борис Николаевич.
— Да нет, не пошутили наверняка. Ведь этот вопрос вас интересует. Ведь так? — настаивала она на своём рассматривая старшего коллегу.
Полевой на это не ответил, а лишь хмыкнул.
— И куда катится мир… — произнесла Белова, закатив глаза и посмотрев на потолок. — Всех интересует только это. И я ничего ответить пока читателям не могу.
— Вот как? А почему?
— Печатать запретили.
— И вам тоже?
— Да, — сказала она и мотнула в подтверждение головой.
— По всей видимости, вообще всем запретили, — произнес Борис Николаевич задумчиво. — Слушай, я вот по какому поводу к тебе пришёл. Дай мне, пожалуйста, телефон этого автора. Он у тебя значится как Александр Васин, да? Вот его-то и дай. Просто дело в том, что мои балбесы куда-то подевали центральную страницу рукописи и мы найти её не можем, — соврал он, ибо как не искали его подчинённые рукописи в архивах, а найти их так и не смогли. И это было не потому, что сотрудники были безалаберные и романы просто потеряли. Отнюдь нет, ибо всем хорошо известно, что в редакции журнала всегда работали высокопрофессиональные работники. Всё дело было в том, что один не в меру беспечный юноша, по-своему расп******* (разгильдяйству прим. Автора) просто тупо забыл занести рукописи в «Юность». Се-мать его-ля-ви, по другому и не скажешь.
— Так его же запретили?! — удивилась Белова. — Зачем он вам?
— Да просто поговорить захотелось с таким необычным человеком, — пояснил главред «Юности».
— Ну… если поговорить… то записывайте, — произнесла она, достала из стола рукопись и продиктовала адрес писателя.
Борис Николаевич поблагодарил коллегу и пошел к выходу, но в дверях остановился и спросил:
— Слушай… извини, конечно… но не скажешь, что же будет с Гришей Ротором в конце? И что будет с павлинами?
*****
Саша.
Так как по традиции вновь стучали в дверь, надел тапочки и открыл её. Сегодня в девять утра я усадил в поезд до Москвы Севу, зарядив его едой и плёнками. Бобина с фильмом и катушка с музыкальными записями лежала в том же рюкзаке, что и продукты на два дня. Севе песни, которые мы записали ночью, очень понравились, он был в восторге и оставался счастливым до тех пор, пока я на вокзале не показал ему на проводника и не отправил его договариваться о поездке.
— Саша, может быть, ты? Я не могу… — с надеждой в голосе произнес мой юный дружок. — Я не умею… — попытался отмазаться он.
— Не умеешь — учись, — оборвал его нытье пионер. — Как у нас говорится, не можешь — научим не хочешь — заставим. Иди скажи, что ты билеты уже не успеваешь купить, дашь проводнице пятьдесят рублей, и всё будет чикибамбини. По приезде не забудь: все плёнки увезешь к себе на дачу — сразу, не заезжая домой. Это очень важно, — инструктировал я своего друга.
— Хорошо, Саша, — вздохнул боевой товарищ и по-братски обняв меня собрался было пустить слезу на прощание.
От этого я немного опешил, но быстро взял себя в руки и решил это прекратить. Похлопал агента по спине прекратив телячьи нежности и отправил его к поезду, напомнив:
— До Москвы из вагона не выходить! Понял? Тогда всё. Время. Иди.
— Пока, — произнёс тот и пошёл договариваться.
Я стоял у колонны и наблюдал, как проходит сделка.
Сева подошел к вагоновожатому, сказал что-то, проводник в ответ помахал руками, Сева повертел головой пытаясь меня высмотреть. Не высмотрел, ибо я спрятался за ларьком. Делать тому было нечего, и он вновь стал договариваться, а затем полез в карман за деньгой. Это действо произвело на «кондуктора» должный эффект, он для солидности ещё немного помахал руками, затем огляделся по сторонам и повёл размещать пассажира, вероятно, обалдевший от суммы в пятьдесят рублей.
  
Всё. Дело практически сделано. Через двое суток с половиной мой «контрагент» будет в Москве.
Дождался отправления поезда и поехал к себе в гостиницу: вечером должна была состояться презентация некоторых записанных ночью песен, поэтому не обходимо было хоть немного поспать.