Забудь меня… если сможешь (СИ)

Сколько я спал? А впрочем, неважно. Одеваюсь и спускаюсь к позднему завтраку.
— Дорогой? — с лёгким удивлением восклицает Анриетта и расплывается в слащавой улыбке. — Праведного утра!
— Милый мой, как же редко ты в последнее время разделяешь с нами трапезу. Я и не помню, когда ты в последнее время завтракал с нами, — матушка.
Именно поэтому я и могу позволить себе этот завтрак. Никто не ждал меня здесь увидеть.
  
— Праведного утра, — присаживаюсь во главу стола и одобрительно киваю, когда лакей предлагает отрезать для меня кусочек горячей запеканки. — Какие у вас планы?
Всматриваюсь в родные глаза матери, раздумывая: могла ли она быть в курсе того, что за моей спиной делает её невестка. Я ведь всегда был терпелив к её капризам и достаточно обеспечивал… не так ли?
Или нет?
Предательство меня давно не удивляет, хотя это никогда не бывает безболезненно. И всё же одно дело, когда предают не родные люди, а другое — предательство внутри семьи. Отец ошибался, когда учил доверять только близким. Никому нельзя доверять.
— Дорогой, раз ты сегодня с нами, то было бы замечательно вместе отправиться в храм на полуденную мессу. Ужасно неприлично, что нам с Анриеттой приходится так часто появляться без тебя. Злые языки уже начали распускать об этом глупые домыслы.
— Что вы будете делать после мессы? — игнорирую её слова про сплетни, потому что это меньшее из всего, что меня сейчас беспокоит.
— После храма все благородные леди отправятся на праведное собрание в особняк леди Маноли, — слово «благородные» матушка подчёркивает особой интонацией.
Маскирую ухмылку за вежливой, ничего не значащей улыбкой. С каких пор благородство стало синонимом ханжества?
Но то, что леди будут заняты, мне на руку, а в храм я и сам планировал заглянуть.
* * *
— Готов выслушать тебя, послушник божий, — открывает шторку исповедальной кабинки священнослужитель.
— Наисвятейший, мне нужно знать, может ли церковь пойти на одобрение развода в особых обстоятельствах.
— Варрлата не признаёт разводов. Это всем известно.
— Что, если супруга не способна понести ребёнка? Допустим, у некоего лорда будет официальное заключение лекарей, в этом случае церковь могла бы сделать для него исключение?
— В конах подобного не описано. Коны есть глас богов, снизошедший до нас через наисвятейших служителей Варрлаты, а кто мы такие, чтобы обсуждать глас богов?
— А если от этого зависит сохранение одного из древних родов? Если церковь не пойдёт навстречу, то род прервётся.
— На всё воля богов, послушник. Надо больше молиться, строго блюсти коны Варрлаты и помнить, что наисвятейшая вода исцеляет праведников от любых хворей.
— Не заметил, чтобы хоть у одного гвардейца после сражения отросли новые ноги или руки, — не удаётся скрыть злой сарказм.
— Я уже сказал, что на всё воля богов. Вам придётся смириться с наисвятейшими правилами.
— Коны миролюбия церкви Анхелии допускали проведение обряда расторжения венчания в особых случаях!
— Как смеете вы упоминать иноверцев в святом храме?
С каких пор старая церковь считается иноверцами? Злюсь, но заставляю себя контролировать голос. Подобные споры ни к чему:
— Прошу прощения, наисвятейший. Не смею более занимать ваше драгоценное время.
Покидаю храм в мрачном настроении, оставляя матушку и Анриетту в компании других «благородных» леди.
Правила… правила… правила…
К демонам их правила.
Нужно возвращаться домой. Мысль о фальшивом письме не даёт покоя, и мне не терпится получить хоть какие-то ответы.
Как так вышло, что до вчерашнего вечера всё казалось понятным и вполне очевидным?
Девушка, которая изначально отказала мне в предложении о браке, выбрала другого мужчину. Моя попытка сманипулировать ситуацией, объявив её своей невестой, не остановила её, и рыжая нимфа упорхнула вместе со своей непосредственностью и дорожками золотистых веснушек.
Но, так как леди Милс мне ничего не обещала и не давала повода надеяться на наше с ней совместное будущее, то мне даже нечего было ей предъявить.
Кроме одного… Того, каким способом она это сделала.
Вместо того чтобы поговорить со мной и заранее обсудить свои намерения, она сбежала прямо из дворца в духе тех глупых ветреных девиц из любовных поэм, кои обожают многие леди. Её выходка вызвала насмешки в мой адрес и упрёки в распущенности самой леди Милс.
Я списал это на юность и наивность Лоривьевы. И заставил себя вычеркнуть её из своей жизни. Тем более после того, как она вернула подарок вместе с признанием в чувствах к Эмильену.
Воспоминания о ней стали вызывать раздражение, а постоянные упоминания Эмильена о том, что юная леди Милс от него без ума, порождали непреодолимое желание сломать ему ещё несколько костей.
Тем отвратительнее выглядела её жалкая попытка возобновить общение, после того как Эмильтон отказался заключать помолвку.
Словно я жалкий щенок, которого можно прогнать, когда он не нужен, или позвать, если снова стало скучно.
Хотя в случае с леди Милс причиной, очевидно, служили деньги. Она явно нуждалась в обеспечении, которого по каким-то причинам не получила от Эмильена.
Чтобы не совершить очередной ошибки, я заставил себя выкинуть леди Милс из своих мыслей и вполне успешно с этим справлялся… до тех пор пока снова не увидел её в той лавке.
— Ханли, мне нужно с тобой поговорить.
Ханли работает у меня не более года и не прислуживает лично ни моей матушке, ни Анриетте. К тому же в отличие от некоторых слуг, она постоянно проживает в особняке. То, что нужно, чтобы начать задавать вопросы.
— Да, господин, — горничная отрывается от чистки камина и встревоженно встаёт, вытирая ладони о передник. — Что-то не так?
— Ты же помнишь леди Милс?
Немного смущается, но утвердительно кивает.
— Вспомни тот день, когда она ушла из моего дома, и расскажи по порядку всё, что ты помнишь.
Дыхание Ханли учащается, а с лица схлынывает краска.
Очень интересно. И что это значит?
— Ханли, мне нужно знать всё. Каждую маленькую деталь. Поэтому не пытайся что-то утаить или солгать… иначе я тебя накажу.
Я блефую, потому что не наказываю слуг, но Ханли падает на колени и испуганно прикладывает руки к груди
— Милорд! Не губите…
— Говори.
— Ваша матушка запретила что-либо обсуждать и обещала наказание каждому, кто раскроет рот, — шёпотом.
Оборачиваюсь и убеждаюсь, что обе двери в комнату плотно закрыты, значит, нас не услышат. И всё же я понижаю голос, стараясь говорить тише:
— Не испытывай моё терпение, Ханли. Если расскажешь всё и не солжёшь, то я обещаю тебя защитить.
— Я видела не так уж и много, — нервно сглатывает. — Меня разбудил какой-то шум и голоса. Было ещё очень рано, за окном только зарождались предрассветные сумерки, а в такое время все должны спать. Я забеспокоилась и осторожно выглянула в холл проверить, что происходит, — она в очередной раз отирает ладони о передник. — Я видела, как личные горничные вашей матушки выносили какие-то вещи, а испуганная служанка леди Милс пыталась их остановить, но её придерживал Леонио. Ваша матушка следила за всем этим.
— Горничные выносили вещи леди Милс? Верно?
— Да, — кивает, нервно заламывая руки. — Шёл дождь, и они выкидывали всё прямо в лужу перед крыльцом, а затем туда же вытолкали и эту маленькую служанку леди Милс. Она была в одном платье, милорд, а на улице тогда было довольно холодно. Мне до сих пор стыдно, что я проявила слабость и побоялась ей помочь.
— А сама леди Милс? Что делала она? — стараюсь сдерживать холодный тон.
  
— Не знаю. Простите, я не видела её, — поднимает на меня умоляющий взгляд. — Это всё, что я знаю. Но если ваша матушка узнает, что я вам рассказала…
— Я сказал, что смогу защитить тебя, но в твоих же интересах молчать о нашем разговоре. Это ясно?
— Конечно, милорд! — интенсивно кивает.