Не влюблены (ЛП)

– Я так и думал.
– Почему?
– Просто догадка. – Прошлым вечером, найдя показания Флоренс, она не плакала, хотя основания для этого были. – Твой вайб, как бы сказала Майя.
Она улыбнулась, всхлипнув.
– Это потому, что он мой брат. Он моложе, и у меня на подкорке записано, что я должна заботиться о нем.
– Понимаю.
– Он ведет себя как полный придурок. Я веду себя как слабачка. Это может перейти на действительно опасный уровень. Мне нужно найти решение этой проблемы. Просто...
  
– Поверь, я знаю, – искренне сказал Эли, и Рута наконец-то оторвала взгляд от своих коленок.
– Это смущает, – призналась она.
– Что?
– Майя... великолепна. В первый вечер, когда мы встретились, ты сказал, что раньше вы не ладили, но было очевидно, что ты справился со своими проблемами. Тем временем как я добилась бы судебного запрета для своего брата, если бы не была гребаной слабачкой.
Он кивнул.
– Майя замечательная, и теперь у нас хорошие отношения, которые я бы ни за что не променял. Но, – он сглотнул. – Хочешь историю?
– Зависит от обстоятельств. Она ужасная?
Он тихо рассмеялся.
– Самая ужасная из всех. – Это не было преувеличением.
Она торжественно кивнула.
– Даже не знаю, с чего начать… Это сейчас Майя замечательная, но когда ей было пятнадцать, она порезала шины моей машины, потому что я не пустил ее на ночной показ какого-то дерьмового фильма ужасов в школьный вечер. – Он поморщился при воспоминании. – А когда посадил ее под домашний арест в качестве наказания, она порезала и те, что я купил на замену: совершенно новый комплект.
Рута расширила глаза, и вдруг задала вопрос:
– Кто дал тебе право указывать сестре, что она может делать, а что нет?
– Ты на ее стороне?
– Нет, – она шмыгнула носом. – Может быть.
Он усмехнулся.
– Я получил над ней опеку, когда ей было одиннадцать. Суд дал мне на это право. Буквально.
– А твои родители?
– Они умерли с разницей в год. Мама от острого лейкоза. Отец попал в автомобильную аварию.
– Сколько тебе было лет?
– Двадцать пять.
– И ты был ее единственным оставшимся родственником?
– Есть несколько дядей и троюродных кузенов, но не здесь, в Остине, и она их плохо знала. Я был взрослым, и ее братом. Ни у кого и в мыслях не было сомневаться, что именно я должен заботиться о ней, даже у меня.
– Если бы кто-то попросил меня позаботиться об одиннадцатилетнем ребенке, я бы не знала, с чего начать, – сказала Рута.
– Я тоже. Майя была совсем маленькой, когда я уехал учиться в колледж. Я не ладил со своими родителями, поэтому редко возвращался домой и почти ее не видел.
– Поэтому последнее, что ты сказал своей маме...
– Что она – дерьмовая мать? – Эли вздохнул. – Мой отец был строгим, наказывал даже за то, что ты закатывал глаза, а я был... придурком. Его подход ко мне не сработал. Постоянные ссоры, ультиматумы, угрозы, а я становился все более диким им назло. Все это подростковое дерьмо. Мама всегда и во всем полагалась на отца, так что, – Эли пожал плечами. – Если бы я мог поговорить с ними сейчас, как взрослый с взрослыми, возможно, мы бы все решили. Но я переехал в Миннесоту, чтобы играть в хоккей. Подрабатывал на полставки. Возвращался домой максимум раз в год на пару дней. Потом началась аспирантура, и времени совсем не стало хватать. Мы жили в одном городе, и я мог бы бывать у них чаще, но дом был тем местом, где я был несчастен три четверти своей жизни, и у нас всех было так много багажа. В последний раз я видел маму на свой день рождения. Они пригласили меня на ужин. Разговор перетек в обычные взаимные обвинения. Несколько недель спустя моя мама умерла. – У Эли было десять лет, чтобы разобраться с сожалениями, и они все еще не отпускали. Так будет всегда. И именно поэтому, он терпеть не мог свой день рождения. – Потом погиб мой отец, четырнадцать месяцев спустя. И я стал опекуном своей сестры.
В глазах Ру не было ни жалости, ни осуждения.
– Майя... – она покачала головой. – С тобой все было в порядке?
Никто не спрашивал его об этом раньше. Все внимание было приковано к Майе, и это было справедливо. Сердце Эли бешено заколотилось, но он скрыл это за смехом:
– Я определенно не был в порядке. Паниковал. Я совсем не знал Майю. У меня не было денег, меня только что выгнали из докторантуры, а ипотеку моим родителям все еще нужно было выплачивать. А Майя... поначалу она просто горевала. Позже горе переросло в гнев, и ей нужно было выместить его на ком-то. Вариантов было только два: она или я. Она использовала оба, – Эли сглотнул. – Думаю, сестра не стала бы отрицать, что была занозой в задницей. С другой стороны, я был хорошим воспитателем.
Из-за недавних слез смех Руты вышел «плаксиво-пузырящимся». Так необычно и мило.
«Мне нравится, когда ты смеешься. Ты мне нравишься, когда ты серьезна. Ты мне нравишься все гребаное время».
– Стало лучше?
– Потребовалось несколько лет. Хлопанье дверями, крики, выходки продолжались до того момента, как она уехала в колледж. Оглядываясь назад, я понимаю, как невыносимо Майе было, что, по сути, чужой человек, указывал ей, что делать. Уехав в колледж, она порвала со мной все связи. Я был практически уверен, что больше никогда ее не увижу. К тому времени дела у «Харкнесс» шли хорошо, и я мог позволить себе отправить ее учиться туда, куда она хотела. Знаешь, что она выбрала?
– Восточное побережье?
– Шотландию. Она проделала весь этот гребаный путь в Шотландию, просто чтобы сбежать от меня.
Рута попыталась скрыть улыбку.
– Я слышала, там очень красиво.
– Не знаю. Меня никогда не приглашали в гости.
Рута фыркнула от смеха, и Эли заставил себя перестать пялиться.
– Но она вернулась, да?
– Да. И она была другой. Взрослой, и мне больше не нужно было быть для нее авторитетной фигурой. Она много лет жила за границей, и я мог доверять, что она сама о себе позаботится, – он помассировал затылок. – Она часто жаловалась на мои деспотические наклонности, но я не знал, как еще себя с ней вести. Она была дикой, непредсказуемой и хрупкой. Приказывать ей – единственное, что я мог сделать, чтобы уберечь от опасности. Я начал понимать своих родителей и то, через что они прошли со мной. Но было слишком поздно: оба были мертвы. Такой вот вынос мозга, – он покачал головой. – Майя всегда будет немного обижаться на меня, и, возможно, я всегда буду обижаться на нее. Но боль от этого притупилась. Мне действительно нравится наблюдать за ней сейчас. Она намного умнее, чем я был в ее возрасте. Она жизнерадостная, решительная и добрая. Из всего этого опыта я сделал один важный вывод.
– Какой?
– Дети – наименьшее, чего я хочу в этой жизни.
Рута снова рассмеялась.
Было ли что-нибудь приятнее, чем заставлять ее улыбаться, когда всего несколько мгновений назад она плакала? Это опьяняло. К черту науку или финансы! Смешить Руту могло стать его постоянной работой. Он бы потратил несколько лет на изучение мельчайших нюансов ее настроения и темперамента, каталогизацию ее характера со всеми особенностями, и как только накопит достаточно знаний, его миссией станет делать Руту Зиберт счастливой. Это будет приносить больше удовольствия, чем его нынешняя должность.
– Мне даже не нужно было быть опекуном моего брата, чтобы прийти к такому выводу, – пробормотала она.
– Хвастаться нехорошо, – он улыбнулся ее удивленному виду и взглянул на часы, висевшие над полкой для растений.
Прошло двадцать минут.
– Спасибо. Что пришел.
– Спасибо, что позвонила мне. Я простой парень, который раньше направлял свою агрессию в хоккей, а теперь у меня скучная корпоративная работа. Мне нужно где-то получать удовольствие. И...
  
 «Я все равно думал о тебе. Я хочу, чтобы ты обращалась ко мне, когда тебе что-нибудь понадобится: что угодно. Я хочу большего. Если я признаюсь в этом, как ты отреагируешь?»
Она кивнула, как будто поняла, что он не сказал. Казалось, она близка к тому, чтобы признать то, что Эли очень-очень хотел услышать. Но в последний момент Рута, как обычно, отступила.