"Фантастика 2023-155". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Жмых подошел к распростертому на траве Лукасу, подхватил его под руки. Мертвое тело тащить было гораздо тяжелее, чем живого лемурийца.
«Нет, с этими волками кантоваться не буду, – размышлял Глеб. – Посмотрю сейчас – не крадется ли за мной старая сволочь, схвачу ящик с деньгами – и ходу отсюда… В „Левый берег“, там денежки покойничка заберу… А что дальше? Дальше видно будет. В огромном городе со множеством пустых домов спрятаться можно. Только надо не бегать бестолково, а спрятаться понадежнее да пожить пару недель. Или месяц. К тому времени, глядишь, Лысого замочат, Стиру приговорят – а с новыми буграми и договориться можно».
Листья шумели над головой. Лес выглядел мрачно и сурово – словно чувствовал злодейство, которое только что произошло под его сенью. Вдали тоскливо кричала, завывала, ухала неведомая птица. От ее криков даже у привычного к воплям песчаных мамбасуанских шакалов Жмыха мурашки шли по коже.
Лицо Лукаса было мертвенно-бледным – словно призрачное пятно во мраке ночи. А руки как будто светились. Особенности метаболизма лемурийцев?
– Эх, не видать тебе, приятель, даже пластикового пакета, – тихо вздохнул Жмых. – И поминального обеда на твоих костях никто не приготовит. А все почему – болтал много и чуваком был неконкретным.
Глеб хотел было выдавить из глаз подходящую такому случаю скупую мужскую слезу, но у него не получилось. Поскольку радость оттого, что сам он остался жив, была куда больше. А не приглянулся бы он Седому – тащил бы сейчас его в лес Лукас. Хотя дурной поэт, наверное, бросился бы в драку. Не всегда он понимал, когда нужно посидеть и промолчать – как бы тебе не по душе ни была ситуация. Поэтому лучше, что застрелили его. Хоть один останется жив.
Опустив тело на землю, чтобы передохнуть, Жмых оглянулся в сторону костра. Две тени были неподвижны. Похоже, Седого и Гнунка ничуть не волновало, куда он тащит тело, куда денется сам. Безоружного противника они не боялись.
– Твари! – процедил Жмых сквозь зубы.
Попытался подхватить тело, но потом подивился собственной глупости. Зачем тащить Лукаса далеко? Вышел за освещенный круг – и ладно. Сейчас нужно найти ящик с деньгами и делать ноги. Прятаться в лесу, искать место для ночлега. Или выходить в город.
– Надеюсь, не в обычаях призраков твоей родины приходить к друзьям после смерти и корить их за то, что они не расквитались с обидчиками? – спросил Жмых, глядя на мертвого приятеля. Глаза привыкли к темноте, и острые черты лица лемурийца стало видно очень хорошо. – Ведь, в конце концов, гораздо правильнее являться к тому, кто тебя пришил. Так ведь?
Глаза лемурийца распахнулись. Дикий вопль Глеба прорезал ночную тишину.
– Эй, ты чего там?! – крикнул Седой. – Дело делай, а не песни пой. – Он замолчал.
Хорошо им было вдвоем, возле уютного костра. А Глеб здесь оставался один на один с ожившим мертвецом.
– Друг, ты ведь не тронешь меня? – в священном ужасе прохрипел Жмых.
– Не покидай меня, – замогильным голосом проговорил лемуриец. – Пойдем вместе!
Костлявая рука крепко вцепилась в плечо. Глеб почувствовал, что еще немного – и мочевой пузырь не справится с распирающим его давлением.
– Я не хочу идти туда, куда идешь ты! Я еще так молод! Отпусти меня, Лукас Раук!
– Тогда я пойду туда, куда пойдешь ты! – прохрипел лемуриец.
Вот оно, начинается! Грозит загробными визитами… А Жмых, не боявшийся на свете практически ничего, очень не любил кладбища, покойников, призраков. Видно, сказывались детские страхи.
Интересно, может, лемурийцы могут жить какое-то время с пробитым пулей сердцем? Особенности физиологии? Может, перед окончательной смертью они впадают в такой боевой раж, который им прежде и не снился? От всех этих мыслей, молниями сверкавших в голове, от близости бледного лица и твердой хватки вцепившейся в плечо руки сердце Глеба выскакивало из груди.
Он рванулся, пытаясь освободиться, но лемуриец держал крепко.
– Мне больно, – застонал Лукас. – Больно, что друг хочет меня бросить… И так болят ребра! Ох-хо-хох. Все легкие отбиты.
 
Интересно, насчет ребер и легких – это такой лемурийский речевой оборот? Как люди, бывает, говорят, что у них болит сердце, так лемурийцы объясняют душевную муку болью в костях и в легких?
– Пусти меня, – застонал Жмых.
– Почему ты хочешь меня бросить? Он еще спрашивает!
– Живым не по пути с мертвыми, жмурик!
– Почему ты называешь меня жмуриком, ведь мое имя Лукас!
– Хорошо, хоть имя свое помнишь. Ты извини, друг, но так уж получилось, что тебя пришили. Но я же в этом совсем-совсем не виноват! Я не подставлял тебя ни словом, ни делом! Поэтому лучше пойди, поищи Седого, нашинковавшего тебя свинцовыми маслинами, и его кореша, накормившего тебя зеленым горошком… А меня оставь в покое!
– Да почему же ты решил, что я мертв?
– У лемурийцев два сердца? – начал приходить в себя Жмых. – Ты жив?
– У лемурийцев одно сердце… – слабым голосом ответил Лукас. – Но у нашего воинственного приятеля Факира я прихватил не только гранаты. У него был прекрасный кевларовый бронежилет. Я посчитал, что глупо не надеть его, когда вокруг творится такая заварушка… Поэтому пока жив. Но ребра у меня, похоже, сломаны. Адская боль. А еще ты так неаккуратно меня тащил. Я пришел в себя от боли!
– Ну, извини, – опасливо покосился на внезапно ожившего приятеля Глеб. – Я, знаешь ли, думал, что ты покойник. И то, что ты жив, меня не огорчает… Если ты не врешь, конечно.
– Уж как это не огорчает меня, – скривился Лукас. – Но я не смогу далеко уйти. Страшная боль в груди. Будто меня кувалдой ударили.
– Двумя кувалдами, – уточнил Жмых.
– Я вырубился после первого удара, – ответил Лукас. – Очнулся тогда, когда ты целовал руку этому подонку. Подумал, что я брежу, и опять провалился в забытье…
– Ты и бредил, – смущенно пробормотал Глеб. – Не было такого. Ты знаешь что, полежи тут немного… Я только ящик сейчас найду и сразу вернусь.
– Какой ящик?
– С деньгами. Да ты не боись, я не убегу, не брошу тебя.
– Я и не боюсь. Я доверяю тебе. Потому что ты – мой друг. – Поэт так доверительно глянул на Жмыха, что тому стало нехорошо.
– Ну, ты это… – сказал он. – Не очень-то обольщайся. Я некоторым своим старым корешам так рожи расквасил, что их мама родная узнать не могла. Все спрашивала: это ты, сынок?
– И меня ты тоже бил, – с грустью в голосе проговорил Лукас. – Ты не самый хороший человек, Глеб Эдуард, но ты мой друг.
– Неплохо бы тебе войти в боевой раж, – пробормотал Жмых, – чтобы ребра быстрее срослись, да я боюсь рисковать… А ну как ты и меня пристукнешь.
– А ты беги быстрее, – посоветовал Лукас.
– Ты тоже не черепашьим шагом ползешь. Несешься, аки конь ретивый. Только пыль из-под копыт.
– Все равно, разговор наш совершенно пустой.
Ведь я не чувствую в себе достаточно злости, – поделился лемуриец. – Хотя седой бандит меня очень обидел, злость успела пройти, пока я был в отключке.
– Жаль, жаль, – Глеб пожевал губами. – Чего-то ненадолго тебя хватает. Этот гад тебя почти шлепнул, а ты злости не чувствуешь.
– Такая уж у меня гуманистическая натура. Быстро забываю плохое…
– Что же можно придумать?! – Глеб покачал головой, вздохнул и слегка шлепнул Лукаса по щеке.
– Ты что?! – возмутился тот. Жмых в ответ хлестнул по второй.
– Если бьешь по левой, не забывай о правой, – прокомментировал он.
– Это ты, чтобы меня подзадорить, – пожевал губами лемуриец, – я понимаю… Ничего не выйдет.
– Да пошел ты, графоман паршивый, поэтишка третьесортный.
– Что?
– Что-что?! Что слышал. Стишки твои – дерьмо третьесортное. Только в приюте для дефективных такое и декламировать. На вот тебе! – И Жмых от души въехал лемурийцу кулаком в подбородок. – Привет тебе от критиков!
Глаза Лукаса сверкнули знакомым злым огоньком. Глеб вскочил, для верности пнул поэта в живот, отошел на пару шагов и уставился на него. Лемуриец сел, втянул трепещущими ноздрями воздух, затем взревел и кинулся на обидчика.