И приведут дороги
Первым, кого я заметила в палисаднике, был князь, одетый в легкую рубаху и простые штаны. Он разговаривал с седым сгорбленным стариком и разглядывал что-то, что тот держал на ладони. Стоило нам войти, как Любим оглянулся, улыбнулся мне одними губами и тут же перевел цепкий взгляд на сына. Миролюб выдохнул сквозь зубы, как мне показалось, с досадой.
– Погуляли? – спросил Любим, кивком отпуская старика.
– До базарной площади дошли, – ответил Миролюб.
Любим окинул меня взглядом.
– А что же без подарка? – он посмотрел на сына.
Я продемонстрировала палочку с огрызком яблока. Любим издал какой-то неопределенный звук и проговорил:
– Устала, поди, с непривычки столько ходить? Отдохни.
За фальшивой заботой скрывалось не что иное, как приказ убраться восвояси. Я растерянно огляделась, пытаясь понять, в какую сторону идти.
– Верушка! – крикнул Миролюб, и откуда-то тут же вынырнула девочка лет восьми. – Проводи, – указал он девочке на меня. Девочка поклонилась мне и поманила за собой.
Миролюба, развернувшегося было к калитке, остановил окрик отца:
– Останься.
Я бросила взгляд через плечо и поняла, что угадала настроение Миролюба правильно. На его лице мимолетно отразилась досада, однако он покорно склонил голову и шагнул к князю. Было жутко интересно, о чем они собираются говорить, но у меня не было ни одного повода остаться.
Войдя в дом и миновав лабиринты переходов, я оказалась в отведенных нам с Добронегой покоях. Добронеги не было. Я справилась у девочки о Злате, однако та лишь прыснула, пожала плечами и убежала. Налив в кружку холодной воды из кувшина, я сделала несколько глотков, пытаясь избавиться от приторно-сладкого вкуса яблока, и опустилась на сундук, сжав виски руками. Мне не хотелось думать о том, что сейчас произошло: я не могла… я устала. Потому что если начать думать, то впору просто взвыть. Сила, о которой говорил Альгидрас… Это ведь не было чем-то эфемерным. Да, мне было плохо от действия Святыни в Свири, однако то, что произошло сегодня под взглядом Алвара, было во сто крат хуже. Это была не какая-то раздражающая слабость и дурнота, это был резкий удар, разящий, как клинок. Это было так, словно кровь вот-вот закипит. Если бы я верила в какую-либо ментальную оболочку и прочую чепуху, я бы сказала, что Алвар за доли секунды проделал в этой самой оболочке огромную брешь, через которую в меня ворвалась раскаленная лава.
Сама мысль о том, что человек способен сделать такое, никак не укладывалась в моей голове. Однако это видела не только я. И то, что Альгидрас – знакомый, привычный Альгидрас, до которого я дотрагивалась столько раз, чья кожа на ощупь была обычной, теплой, живой и настоящей, – оказался способен одним прикосновением эту самую брешь заделать и остановить то, что делал Алвар… В эту минуту его подвиги с разжиганием костра под проливным дождем казались совершенно незначительными. Что же дает им Святыня? Кто они?
Альгар, сегодня ты удивил меня. Выходит, игры кончились, брат. Я по-прежнему надеюсь на твое благоразумие и верю в то, что ты не отступишь от своего истинного пути. Я буду ждать тебя сегодня в полночь у ручья, что за западной стеной. Приходи, брат. И прошу тебя, приди один. Пожалей своих спутников. Уповаю на твой разум и верю в то, что мы еще сможем открыть наши сердца навстречу друг другу.
Сейчас не время для старых обид, брат. Поверь.
Эпилог
И снова то ли сон, то ли явь. На этот раз я смотрю на мир снизу вверх и не сразу понимаю, что оказалась в теле ребенка. Детский разум воспринимает картину фрагментами, поэтому я долго не могу понять, где я и что происходит. Подспудно жду, чтобы все поскорее закончилось, потому что мой собственный разум, запертый в этих рамках, не в силах справиться с нахлынувшим на меня животным ужасом. Ужас – первое, что я чувствую, оказавшись в этом видении. Потом приходят холод и боль в колене.
Какое-то время уходит на то, чтобы отделиться от этого ужаса, отодвинуть его на задний план и попытаться понять происходящее. Зачем-то же я вижу эти сны? Кто-то же мне их насылает?
Ребенок – я упорно пытаюсь ментально отгородиться от происходящего – привязан к дереву. Вокруг непроглядная тьма, и где-то неподалеку шумит вода. А еще листва… Кажется, он находится в лесу. Очень мешает то, что он постоянно озирается и не дает мне сфокусироваться на чем-то конкретном. Впрочем, скоро я понимаю, что он не один. Рядом несколько человек разговаривают на смутно знакомом языке. Сначала кажется, что он хванский, и я с ужасом думаю о том, что мне предстоит заново пережить гибель деревни хванов. Потом приходит другая мысль: кто-то из хванов выжил, и мне сейчас показывают этот сон для того, чтобы я могла пересказать его Альгидрасу. Вероятно, это важно.
Говорят мужчины, при этом вполголоса, словно таясь от кого-то. Ребенку страшно и больно. На него никто не обращает внимания, но мысли попытаться развязаться и убежать у него даже не возникает – разум застилает безотчетный ужас.
Вдруг из-за туч выглядывает луна, и картинка проявляется точно снимок на фотопленке. Ребенок теперь смотрит на четверых мужчин, стоящих чуть в стороне, и я вдруг понимаю, что где-то уже видела нечто подобное. Сначала приходит ассоциация со сном про Каменную Деву и обвал, наверное, потому, что там тоже было четверо мужчин, а потом я осознаю, что ассоциация возникает не только из-за количества участников. Дело в языке. Они говорят на кварском.
Мой слух начинает улавливать отдельные слова, и я безумно жалею, что ни одно из них не понимаю. Вдруг один из мужчин оборачивается, и в свете луны я вижу его профиль. Меня тут же окатывает узнаванием. Это странно, потому что я никогда не отличалась хорошей памятью на лица и, если бы кто-то сказал мне, что я с уверенностью опознаю в темноте старейшину Савойского монастыря после короткой встречи на торгах, я ни за что бы не поверила. Однако сомнений нет: это Алвар.
Он напряженно всматривается в темноту, а потом издает резкий свист, похожий на птичий, и негромко смеется, когда слышит такой же свист в ответ. Спустя секунду в руках его спутников вспыхивают факелы. Вспыхивают так, как бывает у фокусников в цирке. Будто кто-то нажал на кнопку. Я невольно вспоминаю о том, что Святыня, хранящаяся в монастыре, управляет стихией огня. Тут меня накрывает осознанием: вот чем был тот жар, который я испытала на торгах! Я еще какое-то время пытаюсь свыкнуться с этой мыслью, потому что все это до сих пор кажется чем-то нереальным. Однако мне не хватает времени: к группе приближается еще один человек, и, несмотря на темноту и оглушающий страх ребенка, я тотчас его узнаю.
Альгидрас останавливается, не дойдя до мужчин нескольких шагов, и что-то произносит вопросительным тоном. Тоже по-кварски. Я с досадой понимаю, что информации из этого сна мне не вынести вовсе. Единственное, что мне остается, – это наблюдать. К счастью, ребенок смотрит очень внимательно, и в его душе начинает трепыхаться надежда. В моей, признаться, тоже, потому что я уже привыкла к тому, что Альгидрас умеет разрешать неразрешимые ситуации и каким-то мистическим образом в итоге у него все складывается хорошо.
Алвар отвечает с улыбкой в голосе, а потом разводит руки в стороны, словно показывая, что безоружен и намерения его чисты и прозрачны. Он и Альгидрас – единственные, у кого нет факелов. Впрочем, мне это не мешает. Света трех факелов вполне достаточно, чтобы внимательно рассмотреть происходящее. Я понимаю, что мы не в лесу, а совсем рядом с городской стеной. От нее нас отделяет ручей и несколько невысоких деревьев. Со своего места я могу разглядеть струганые бревна, на которых играют отсветы огня. Бревна не такие мощные, как в Свири, и я прихожу к выводу, что мы рядом с Каменицей.
