"Фантастика 2024-180". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Большая комната битком набита народом. Отсюда и разносится по всему санаторию веселенькая музыка. Здесь и танцуют. Вернее — пляшут. Среди пляшущих Философ и находит Тельму. Ее партнер тот самый желтолицый хлыщ, который только что кривлялся в коридоре перед зеркалом. Как бывший актер, Философ не может не признать, что танцует эта пара не для собственного удовольствия, а — на показ. И это не какая-нибудь летка-енька или кадриль, а самый настоящий, порицаемый советской прессой, рок-н-ролл.
Философ понимает простую вещь — Тельма любит этого стилягу. А он ее — нет… Вернее, когда-то любил. Давно, в другой жизни. Когда еще можно было любить. И — танцевать до самозабвения. Выделывая коленца. А сейчас желтолицый видит не эту комнату, забитую пьяным, веселящимся сбродом, а узкое пространство между занавесом и краем сцены. Перед ним черный зев оркестровой ямы. А дальше столь же черный провал зрительного зала.
Луч прожектора, скользит по краю, и желтолицый старается удержаться в этом луче. Скованные движения выдают его с головой. желтолицему очень трудно, он почти не умеет танцевать. Он посторонний сцене человек, вынужденный изображать танцора, который изображает совсем уж постороннего человека. И эта пантомима настораживает Философа. Обострившимся за последние дни, проведенные в этом городе, чутьем он ощущает какую-то тайну, которая кроется в этом высоком худом человеке.
Увидев Философа, Тельма мгновенно бросает своего партнера и, растолкав гуляк, кидается к нему.
— Где же ты был, Граф! — кричит она, перекрывая и музыку и гвалт. — Ты же видишь, как они мне все осточертели! Пошли отсюда!
И она вытаскивает его из толпы. Философ на ходу оглядывается, но нигде не может найти желтолицего. Вместо него, он видит Соммера-младшего, который тоже замечает Философа и даже пытается к нему пробиться, но увязает в толпе, продолжающей выплясывать, но уже не под американскую музыку, а — под эстонскую песенку, поставленную кем-то из гуляк на диск проигрывателя. Тельма тащит любовника дальше, но не в полуподвал, как он думает, а в другое крыло санатория.
— Куда это мы? — спрашивает он у девушки.
Та прикладывает палец к губам, призывая к молчанию. Они оказываются в длинном коридоре, точно таком же, какой только что покинули, только здесь темно и тихо. Хотя — не совсем. И здесь слышны голоса, но тихие и неразборчивые. Тельма осторожно отворяет незапертую дверь одного из номеров и не зажигая света, подталкивает своего спутника к дивану. Однако вовсе не для того, чтобы заняться на нем любовью. Она молча показывает на вентиляционную отдушину, откуда в номер проникает рассеянный свет и доносятся голоса.
— Давно пора передавить всех этих гнид, пока они нас не передавили, — говорит первый.
— Как ты себе это представляешь? — спрашивает второй.
— А вот так — переловить всех поодиночке и утопить в болоте! — предлагает первый. — Кто их хватится? Ни прописки, ни места работы, ни родственников. Я не понимаю, почему менты и гэбэшники не чешутся?
— Они никаких законов не нарушают, — вставляет третий.
— Как это — не нарушают⁈ — изумляется первый. — Разве в СССР разрешено бродяжничество?
— Вот то-то, что — в СССР! — сокрушается третий. — В независимой европейской Эстонии мы бы мигом решили эту проблему.
— Тише вы — про независимую Эстонию! — цыкает на них второй. — Забыли, кто я?
— А кто ты⁈ — с насмешкой переспрашивает первый. — Тоже мне депутат Верховного Совета… Забыл, что твой папаша владел табачной лавкой в Старом городе?.. И как он громил лавку своего конкурента Шапиро, когда пришли немцы… Даром что — русский.
— Заткнись, сволочь! — злится второй. — Ты лучше вспомни, как пацаном таскал жратву своему папаше в лес! А потом, напялив красный галстук, барабанил на пионерских сборах. Думал своим дурацким барабаном заглушить выстрелы из обрезов на хуторах?.. Сколько лет твоему папаше дали, когда он попался?..
— Тише-тише, товарищи! — испуганно бормочет третий. — Не забывайте о печальной участи Пауля Генриховича!
— Знать бы еще, кто его сдал, — шипит первый. — Незаменимый человек был в нашем деле?
  
— Как вы думаете, он нас с собой не потянет? — спрашивает второй.
— Не потянет! — уверяет первый. — Ему в камеру «трещотку» подбросят. Я уже договорился.
— Что еще за «трещотка» такая? — едва ли не визжит третий.
— Попадешься к легавым — узнаешь! — отвечает первый.
— Так, товарищи, в самом деле, давайте уже ближе к делу, — требует второй. — Отчитайтесь по проведенным мероприятиям.
— «Отчитайтесь…» — бюрократ, — бурчит первый.
— В любом деле должен быть порядок, иначе мы не добьемся своего.
— Ладно… — говорит первый. — Моя группа установила местопребывание троих «тонких». Один засел на заброшенной электростанции. Второй — в сторожке в Карловом лесу. А третий — где-то здесь ошивается, гнида.
— А разновидность этих троих удалось установить? — интересуется третий.
— Разновидность ему… — огрызается первый. — Да мои парни и так с ног сбились, чтобы установить местоположение!
— Мероприятия по захвату проводили? — спрашивает второй.
— А как же — пустили лозоходцев по следу! — отвечает первый. — «Грибники» обшарили не только сторожку, но и весь Карлов лес. «Туристы» побывали на электростанции. А «пьянчужки» действуют прямо здесь и сейчас.
— И результаты, как водится, нулевые, — утвердительно произносит второй.
— А ты сам попробуй! — опять выходит из равновесия первый. — Это тебе не штаны в президиумах протирать! Это полевой поиск!
— Тихо! — словно прохудившаяся велосипедная шина сипит третий. — Мне кажется, что в соседнем номере кто-то есть!
  
Глава 21
 
Тельма стиснула своему спутнику руку.
— Обосрался — наука! — ржет первый. — Некому там быть. Вся шобла в левом крыле бухает и там же баб пользует.
— Да-а, а вдруг там этот — «тонкий» засел?
— Как же, станет он подслушивать! Он тебе сразу мозги изжарит.
— Брось ты его запугивать! — вмешивается второй. — Он и так уже в штаны наложил.
— Его не запугивать, его пи…ть надо! — бурчит первый. — Когда уже твои охламоны патлатые сделают нам индикаторы, а еще лучше — излучатели? Мы с этими игрушками мигом порядок в городе наведем.
— Видите ли, — начинает третий, — для первого у нас нет достаточно чувствительных датчиков, а для второго — мощных аккумуляторов или хотя бы конденсаторов большой емкости.
— По-моему, ты зря только икорку жрешь из горкомовского распределителя, — хмыкает первый. — Надо посадить тебя на зарплату рядового инженера, чтобы жратву покупал только в «Гастрономе» и не со служебного входа.
— Да, что-то вы там долго копаетесь, товарищи ученые, — поддерживает первого второй. — Шевелите мозгами, а то ведь и впрямь придется принимать меры.
— А ты тоже хорош! — набрасывается на второго первый. — Сколько можно сопли жевать? Давно говорю, что надо собрать всех этих детишек, на «Процессе» повернутых, в одном тихом уютном месте и выманить на них «тонких».
— Как ты это представляешь? — спрашивает второй. — Как немцы в сорок первом? Под дулами автоматов!
— Зачем же? Горздрав подключим. Пусть обследует этих сопляков и выявит нарушения в мозгах, а мы по-быстренькому пионерлагерь переоборудуем. Речка, лес, свежий воздух, трехметровый забор, колючка, военизированная охрана. Доступ внутрь только для «тонких».
— Идея неплохая, — бормочет второй, — но нужно все тщательно обдумать. Только забота о здоровье детей и больше ничего. Опять же, следует провести разъяснительную работу с родителями и учителями.
— Вот! Наконец-то! — радуется первый. — Только давай, не тяни с этим делом. Мои парни и так уже на грани терпения. А Генрих, после того как его папашу взяли на цугундер, и вовсе глотки готов рвать, не разбирая кто перед ним. И я его понимаю.
— Пусть сидит и не вякает, — говорит второй. — Ему сейчас лишний раз лучше не высовываться, но злость пусть копит.