Клятвы мертвых птиц

– Мордашка-то красивая. Как заживут раны, можно и полюбоваться, что скажешь? – Он повернул лицо Атли к Сороке: – Нравится тебе?
Сорока зарделась и пожала плечами.
– Не стесняйся, говори, красив пёс? – весело, но требовательно сказал Зоран.
– Красив, – тихо ответила Сорока, отводя взгляд.
– Вот и я думаю, сгодится, – осклабился Зоран. – Как наберётся сил, предложу его своим солдатам.
  
Зоран выпустил Атли, и тот обессиленно растянулся на полу. Обхватив Сороку за талию, Зоран увлёк её в толпу, а Атли покосился на миску с мёдом. Напиться? Если подумать, он давно ничего не ел, кто знает, может, этой миски хватит, чтобы забыться. Ненадолго исчезнуть, потерять связь с жестокой реальностью, представить, что всё хорошо и никто не умер. Гвардия всё ещё стоит, а Кирши, Аньяна, Лель…
По щекам Атли потекли слёзы. Ни сломанные рёбра, ни разорванное лицо, ни плеть Зорана не пробуждали в нём такой боли, как осознание того, что он остался совершенно один. Все его друзья мертвы, погребены под развалинами гарнизона, растерзаны волколаками или выпотрошены Тенями. Правда, у него ещё осталась одна призрачная надежда… Кирши. Он всё ещё где-то там, где-то далеко, где-то в безопасности. Но и эта надежда спицей вонзалась в сердце, потому Атли знал: Кирши за ним не придёт. И не потому, что не знает, где он, а потому что… не захочет. Кирши не захочет его спасти, после всего…
Слёзы хлынули с новой силой, превращая мир в размытое пятно с рыжими бликами свечей.
«Умереть бы, – подумал Атли. – Лучше умереть, чем быть одному. И Кирши… тогда… Возможно, я ему это задолжал – свою смерть».
Влажный нос коснулся лица, дохнул жаром, и мягкий язык слизал слезу со щеки. Атли заморгал и повернул голову. На него смотрели любопытные лисьи глаза. Лиса снова понюхала Атли, склонила голову набок и тихонько тявкнула.
– Лель! – крикнула Сорока откуда-то из толпы. – Лель вернулся!
На мгновение Атли показалось, что он сходит с ума. Сорока бросилась через весь зал, и, будто по команде, толпа расступилась. И сердце Атли пропустило удар.
Лель, весело смеясь, подхватил Сороку на руки и закружил, а когда наконец отпустил, принялся обниматься с другими чернокнижниками, которые выкрикивали его имя.
«Нет. Этого не может быть. Нет. Нет», – стучало в голове Атли.
Радость оттого, что Лель жив, сменялась разрывающим на части ужасом от осознания смысла разворачивающейся перед Атли картины. А потом Лель оглянулся, и их взгляды встретились. В тёплых медово-карих глазах не было ни удивления, ни жалости.
 
4
 
 
Тепло и холод зимней ночи
 
Дождь хлестал Василису по лицу, руки оттягивал тяжёлый двуручный меч. Она уже с трудом держалась на ногах, но волколаки всё не заканчивались, утробно рыча и истекая слюной, они обступали чародейку со всех сторон.
– Кирши, помоги мне! – крикнула Василиса, из последних сил взмахивая мечом. Не столько чтобы достать кого-то из чудищ, сколько для того, чтобы хотя бы ненадолго удержать их на расстоянии.
Ответа не было, и Василиса оглянулась.
Кирши лежал навзничь, а волколак жадно грыз его горло. Синие глаза слепо уставились в небо.
– Кирши! – Василиса бросилась к нему, но острые зубы впились в лодыжку, и чародейка, вскрикнув, повалилась в грязь. Другой волколак тут же вгрызся ей в бок. Третий – вонзил клыки в горло, и крик Василисы захлебнулся.
Последнее, что она успела заметить, – красную нить на лапе одного из поедающих её чудищ.
– Думаешь, ничего плохого с тобой не случится? – Беремир поставил на стол перед Василисой кружку с мятным отваром. – Я не смогу вечно за тобой приглядывать.
– А за мной и не надо приглядывать! – фыркнула Василиса, набивая рот кашей.
– Глядите, как заговорила. Два вершка от колена, вместо головы – полено, а гонору, как у царя.
Василиса скорчила рожу и принялась старательно слизывать остатки каши с ложки.
– Так нечестно! Ты в моём возрасте уже был капитаном Воронов, а мне дозволяешь только банников гонять.
– У меня в твоём возрасте было ума побольше да ноги покрепче. – Беремир сел напротив и отхлебнул мятного отвара. – А ты меч в руках удержать не можешь.
– Моё дело – чары. Мечами пусть другие махают.
– Машут.
– Ай-й! – отмахнулась Василиса, откинулась на стену и погладила набитый живот. – Чары меня никогда не подведут! Уж я-то знаю.
– Чары обязательно тебя подведут. – Беремир снова глотнул из кружки. – Уже подвели.
– Я… Что? – Василиса уставилась на свои руки. Запястья и предплечья в шрамах, два почерневших пальца на правой руке. – Я не понимаю…
Беремир встал из-за стола, заложил руки за спину и подошёл к окну.
– Не разочаруй меня, – сказал он, вглядываясь куда-то вдаль. – И сделай, что должна.
В печи шептались дрова, нарушая воцарившуюся тишину. Василиса глядела на наставника, и упругий, густой страх змеёй сворачивался в груди.
– Ты умер, – медленно проговорила Василиса, с трудом вытягивая воспоминания из темноты. – Белогор убил тебя.
– Да, но я сделал всё, что было в моих силах, чтобы остановить его. – Беремир не обернулся. – Я сделал всё, что мог, чтобы защитить тебя, чтобы защитить Аргорада, Миру, Белаву. И я заплатил за это высокую цену. Тебе тоже придётся, Василиса… пойти до конца и защитить тех, кто тебе дорог. Чего бы это ни стоило.
Василиса вскочила на ноги, и тут взгляд её упал на руну, высеченную на ладони Беремира. Ту, что она видела в воспоминаниях о его гибели.
– Что это за руна? – спросила она. – Что она значит?
– Ты знаешь, – пожал плечами Беремир.
– Нет, я… – Василиса нахмурилась. Виски начало ломить от боли, а руна – расплываться. – Я никак не могу… вспомнить.
– Ты просто не хочешь вспоминать. Но тебе придётся. Чтобы понять.
Василиса открыла глаза и уставилась в темноту. Сердце колотилось, а голова болела от стоявшей в избе духоты. Бок грел свернувшийся клубочком Тирг. Василиса аккуратно отстранилась и спрыгнула с печи. Кирши и Финист мирно спали на лавках, завернувшись в дорожные плащи. Финист едва слышно бормотал что-то себе под нос.
Василиса натянула сапоги и выскользнула из дома на мороз. Мёртвая тишина деревни утопала в снегу и разбивалась о звёздное небо. Чародейка запрокинула голову и выдохнула облачко пара. Кошмары снились ей почти каждую ночь: жуткая смесь воспоминаний, страхов и тревог, от которых не удавалось скрыться. Да и как скроешься от самой себя?
Чёрные пальцы коснулись груди, и внутри разлилось неуверенное тепло – остатки магии щекотали рёбра, кончики пальцев закололо, и Василисе даже показалось, что с них вот-вот сорвутся искры, но магия вздрогнула и рассеялась, мурашками разбежавшись по телу. Василиса разочарованно выдохнула, ссутулившись и опустив голову.
На плечи лег тяжёлый плащ, прогоняя ночной холод.
– Решила замёрзнуть насмерть? – спросил Кирши, становясь рядом и обращая лицо к небу. В распущенных волосах тут же запутался лёгкий ветер.
Василиса запахнула плащ и зарылась подбородком в пропахший костром мех.
– Не спалось.
Кирши хмуро покосился на неё:
– Это из-за того, что сказал Финист?
– Ты про клятву? – Василиса поморщилась: – Нет. Это, конечно, было подло, но другого я от него и не ожидала. – Она замолчала, вспоминая недавний разговор. – А ты как будто не удивился. Знал, что клятва позволяет заглядывать в воспоминания?
  
Кирши кивнул:
– После смерти Хару… Когда Атли нашёл меня и притащил в гарнизон, он всё пытался выведать, что произошло, а я… не был готов говорить.
По спине Василисы пробежали мурашки.
– И он…
– Залез ко мне в воспоминания. Увидел всё. От нашей с Хару встречи до его смерти. Если честно, это было хуже, чем… – Кирши осёкся, голос его дрогнул. – Так что, можно сказать, тебе повезло, что Финист решил подглядеть твои воспоминания, пока ты спала.