Тайна постоялого двора «Нью-Инн»

Правда, если видеть может только один глаз, а другой слеп, люди чаще всего используют монокль, однако ношение очков намного удобнее.
Относительно характера болезни пациента казалось возможным только одно мнение. Это был типичный случай отравления опиумом или морфием. К этому диагнозу сводились все симптомы. У мужчины был покрытый налетом язык. Он медленно и с дрожью высунул его в ответ на мой запрос, который я буквально прокричал ему в ухо. Желтая кожа, суженные зрачки и коматозное состояние, из которого пациента вывести можно было с большим трудом – все это ясно указывало на природу препарата и очень высокую дозу, полученную больным.
  
Но этот вывод в свою очередь, ставил очень неудобный и сложный вопрос. Если это действие опасной дозы наркотика, то, как и кем она была введена? При ближайшем рассмотрении рук и ног пациента не было обнаружено ни одной отметки, оставленной иглой для подкожных инъекций. Этот человек явно не был обычным наркоманом, и не было ничего, что могло бы указать, принято ли лекарство добровольно самим пациентом или же введено кем-то другим.
Оставалась вероятность ошибки, хотя я и был уверен в своём диагнозе. Мудрый человек всегда оставляет некую толику сомнений. В данном случае, учитывая явно серьезное состояние пациента, такая вероятность была в высшей степени тревожной. Когда я положил в карман свой стетоскоп и в последний раз взглянул на неподвижную, безмолвную фигуру, я осознал, что оказался в крайне сложной и незавидной ситуации. С одной стороны, мои подозрения, естественно вызванные весьма необычными деталями, окружавшими мой визит, склоняли меня к крайней сдержанности. С другой стороны, очевидно, что моей обязанностью было предоставить любую информацию, которая могла бы оказаться полезной для пациента.
Я оглянулся на шагающего взад-вперед мистера Вайса, который тут же остановился и повернулся ко мне лицом, словно почувствовав мой взгляд. На него падал слабый свет свечи, и я впервые смог отчетливо рассмотреть его. Он не производил располагающего к себе впечатления. Это был типичный немец с волосами цвета пакли, гладко зачесанными и смазанными жиром. Его коренастую и сутулую фигуру дополняла большая неровно стриженая борода песочного цвета. У мужчины был достаточно большой, толстый нос с мясистым кончиком, больше похожим на небольшую луковицу, кожа на нем была красновато-пурпурной, эта сыпь распространялась и на щеки. Широкие густые брови нависали над глубоко посаженными глазами. Он носил очки, которые придавали ему несколько совиное выражение. Внешность мистера Вайса не была привлекательной, и я был в таком настроении, что легко поддался неприятному впечатлению, которое производил этот человек.
– Итак, – сказал он, – что вы думаете?
Я колебался, все еще раздираемый противоречиями, балансируя между осторожностью и откровенностью.
– Я думаю, его дела плохи, мистер Вайс. Состояние вашего друга внушает серьезные опасения.
– Да, я это вижу. Но вы пришли к какому-либо решению относительно природы его болезни?
В этом вопросе был тон беспокойства и сдержанного нетерпения, который, хотя и был достаточно естественным в данных обстоятельствах, но никоим образом не развеял мои подозрения, а скорее побудил меня высказываться поосторожнее.
– В настоящее время я не могу поставить однозначный диагноз, – ответил я. – Симптомы довольно неясны и вполне могут указывать на несколько различных состояний. Они могут быть вызваны застоем крови в головном мозге, и, если бы не было другого объяснения, я бы склонился к этой точке зрения. Второй вариант – это какой-нибудь наркотический яд, такой как опиум или морфий.
– Но это совершенно невозможно. В доме нет ничего подобного, да и он не выходит из комнаты, чтобы получить наркотик извне.
– А как насчет слуг? – спросил я.
– В доме нет прислуги, кроме моей экономки, но она полностью заслуживает доверия.
– Возможно, у него есть какой-то запас, о котором вы не знаете. Он часто остается один?
– Очень редко. Я провожу с ним столько времени, сколько могу, а когда я отсутствую, миссис Шаллибаум, моя экономка, сидит с ним.
– Часто ли он такой же сонный, как сейчас?
– О, очень часто. На самом деле, я бы сказал, что это его обычное состояние. Он приходит в себя время от времени, затем становится совершенно нормальным и естественным, может быть, на час или около того. Но вскоре снова надолго возвращается в сон. Знаете ли вы о какой-либо болезни, которая поражает людей таким образом?
– Нет, – ответил я, – симптомы не совсем похожи на любое из известных мне заболеваний. Но они очень похожи на отравление опиумом.
– Но, мой дорогой сэр, – нетерпеливо возразил мистер Вайс, – поскольку явно невозможно, чтобы это могло быть отравление опиумом, это должно быть что-то еще. Итак, что еще это может быть? Вы говорили о застое крови в мозге.
– Да. Но главный аргумент против этого то, что пациент полностью выздоравливает на какой-то промежуток времени.
– Я бы не сказал, что полностью, – заметил мистер Вайс. – Выздоровление наступает частичное. Он находится в сознании и ведет себя как обычно, но все еще остается вялым и апатичным. Он, например, не выказывает никакого желания про­гуляться или даже выйти из своей комнаты.
Я смущенно размышлял над этими довольно противоречивыми фактами. Очевидно, мистер Вайс не хотел рассматривать вариант отравления опиумом, что было понятно, если он не знал о его применении.
– Я полагаю, – сказал мистер Вайс, – у вас есть опыт лечения сонной болезни?
Этот вопрос поразил меня. У меня не было таких пациентов прежде, да и с подобным сталкивалось на то время не так много докторов. Об этой болезни практически ничего не было известно. Это были единичные случаи, о которых почти никто не слышал, за исключением нескольких врачей в отдаленных частях Африки, и о которых почти не упоминалось в учебниках. Связи с насекомыми, несущими трипаносомы [9], тогда еще не предполагали, да и симптоматика была совершенно неизвестна.
– Нет, у меня нет опыта в лечении этого заболевания, – ответил я. – Только слышал о нем. Но почему вы спрашиваете? Мистер Грейвс был за границей?
– Да. Он путешествовал последние три или четыре года, и я знаю, что недавно он провел некоторое время в Западной Африке, где встречается эта болезнь. На самом деле, именно от него я впервые услышал о ней.
Эти новые сведения сильно подорвали мою уверенность в диагнозе и побудили меня пересмотреть свои подозрения. Если мистер Вайс лгал мне, то теперь он ставил меня в явно невыгодное положение.
– Как вы думаете? – спросил он. – Неужели это сонная болезнь?
– Я не могу сказать, что это невозможно. Эта болезнь неизвестна мне. Я никогда не практиковал за пределами Англии, и у меня не было возможности ознакомиться с особенностью течения этого недуга. Пока у меня не появится возможность изучить этот предмет, я не смогу высказать свое мнение. Конечно, если бы я мог видеть мистера Грейвса в один из так называемых «интервалов просветления», мне было бы проще понять ситуацию. Как вы думаете, можно ли это как то устроить?
– Может быть. Я понимаю важность этого и, конечно, сделаю все, что в моих силах. Но этот человек обладает сложным характером, очень сложным. Я искренне надеюсь, что это не сонная болезнь.
– Почему?
– Насколько я знаю, эта болезнь рано или поздно неизбежно приводит к летальному исходу. Кажется, от нее нет лекарств. Как думаете, вы сможете поставить диагноз, если увидите его снова?
– Надеюсь, что да, – ответил я, – мне придется обратиться к авторитетным источникам и тщательно изучить симптомы. Но у меня сложилось впечатление, что доступной информации очень мало.
– Что же мы можем сделать сейчас?
– Мы дадим ему лекарство и займемся общим состоянием вашего друга, и вам лучше позволить мне увидеть его снова, как можно скорее.
Я собирался сказать, что действие самого лекарства может пролить свет на причины болезни пациента, но решил сохранить эту информацию при себе, просто начав терапию против отравления морфием. Естественно, я ограничился несколькими общими указаниями по уходу за больным, которые мистер Вайс внимательно выслушал.