"Фантастика 2-23-120". Компиляцмя. Книги 1-20 (СИ)

– Вы хотите помириться? – с напором осведомилась Лисса. Виктор утвердительно кивнул. – Тогда придется петь. Другого способа нет.
Байкер обреченно вздохнул. Похоже, деваться некуда. Архивариус выудила откуда-то из складок накидки блокнот с карандашом и принялась писать текст.
– А поскольку традиция шотландская, то и выглядеть ты должен соответственно! – В голове архонта мгновенно оформилась идея, как избавиться от костюма. Знаменитая шкодливость Виктора, как выяснилось, оказалась заразна.
Будь байкер полностью трезв, он бы никогда не согласился на эту бредовую идею с пением и уж точно не позволил нарядить себя в килт и гольфы. Но тот роковой глоток из отданной Эриком бутылки все же сделал свое черное дело, затуманив мозг и частично отключив соображение…
И посему через пять минут по улице в сторону собора Святого Матиаша бодро двигался вполне узнаваемый до пояса, если не считать берета с помпоном, оружейник специального отдела Виктор Кипелов, затянутый в потрепанную косуху. А вот ниже пояса по улице шел очень даже шотландец в красно-зеленом килте и выглядывающих из-под берцев белых гольфах с кисточками. Кожаные штаны, которые байкер ни в какую не пожелал оставлять у Рида, болтались на плече. Прохладный ветер неприятно обдувал голые ноги. На ехидное замечание архонта, мол, килт положено носить без белья, байкер ответил, что шотландцев у него в роду никогда не водилось, а значит, мужская честь его семьи не пострадает. Впрочем, даже несмотря на оставленное белье, честь все равно мерзла, и поэтому расстояние до собора Виктор преодолел в два раза быстрее обычного…
Очутившись перед своей лестницей, он все-таки попробовал обойтись без пения.
– Рада! Радислава!.. Прости ме… Кхм… – Байкер запнулся. Уж как-то очень нетрезво звучал его голос.
Ответа на столь пламенный призыв, впрочем, не последовало, и оружейнику ничего не оставалось, кроме как подняться на площадку перед дверью и приняться за поиски отданного Лиссой текста.
Словно на беду, заветного листка нигде не нашлось. Байкер принялся лихорадочно вспоминать слова. Как же там было-то?.. Но вместо шотландской песни память подкидывала только воспоминания о том, что у менестрельки очень симпатичные ушки, особенно когда они, чуть тронутые изменением, вытягиваются на манер эльфийских. И тут нужные слова пришли как-то сами собой. Виктор смущенно откашлялся и хрипловато затянул:
 
 
Эй, детка, а есть ли влеченью предел?
 
Я увидел твои уши и в момент обалдел!
 
Ты так хороша, без каких-то прикрас,
 
Пленяет меня взгляд янтарных глаз,
 
Но лишь уши твои я хочу целовать сейчас,
 
О-о-о, хочу целовать сейчас…
 
 
 
Словно ивовый лист, они длинны и остры,
 
О, эти уши! В сердце моем разжигают костры,
 
И больнее стрелы они ранят меня
 
Своей красотой на закате безумного дня,
 
Да, на закате нетрезвого дня,
 
О-о-о, своей остротой они ранят меня….
 
 
 
Но солнце зашло, ты сбежала домой,
 
А острые уши стащили покой,
 
И я под дверями скулю, словно пес,
 
Ты сердце ушами пронзила насквозь,
 
И все ниже сердца пронзила насквозь,
 
О-о-о, я жить не хочу с тобой врозь…
 
 
 
Душа моя нынче что каменный груз,
 
И мне остается лишь спеть этот блюз,
 
О-о-о, спеть остроухий блюз…
 
 
Вдохновение, навеянное воспоминаниями об ушах, иссякло, песня закончилась. А изменений не предвиделось никаких. Дверь по-прежнему оставалась закрыта. Байкер с минуту посверлил ее выжидательным взглядом, после чего тяжело вздохнул и опустился на доски, упершись в дверь спиной с явным намерением заночевать пусть и на пороге, зато родном. Тут створка резко распахнулась, и не ожидавший ничего подобного Виктор провалился спиной вовнутрь. Над ним, уперев руки в бока, стояла Радислава.
 
– Это было ужасно! – вынесла она свой вердикт. – Ты хрипел и фальшивил, как ржавый патефон! Эй, а где твоя волынка, Дункан Маклауд?! – Последнее оборотничка выдавила уже пополам с душившим ее смехом.
Байкер перевернулся на живот и на четвереньках поспешно забрался в комнату.
– Я прощен? – не меняя позы, жалобно вопросил он.
– Нет, но если поклянешься больше не петь, я, возможно, передумаю. Да и жалко тебя, еще отморозишь себе что-нибудь ниже сердца в этой куцей юбчонке, а мне потом страдать от недостатка внимания, – усмехнулась Радислава. – «…Сердце ушами пронзила насквозь»… хм… а ничего так рифмочка…
Говорят, святость человека измеряется его верой. Чем искреннее он верует, тем сильнее испытания, выпадающие ему, тем больше божественная благодать, ниспосылаемая Господом как вознаграждение за веру и терпение. Его светлость кардинал Дэпле, несмотря на свой высокий церковный сан, никогда не считал себя истово верующим, предпочитая насылаемым испытаниям собственноручно сплетенные интриги, а гипотетической божественной благодати – куда более реальный комфорт и удовольствия. Впрочем, иногда Господь все же вспоминал своего нерадивого слугу и ниспосылал ему испытания, будто намекая: выдержишь – и будет тебе благодать… Тогда его светлость морщился, раскупоривал бутылку несусветно дорогого старого вина и погружался в мрачную меланхолию, предпочитая молитвам и покаянию философское выжидание.
Однако сейчас у его светлости не получалось отрешиться от свалившейся на него напасти, хоть ты убейся. А само испытание, явившееся в виде сухопарой остроносой дамы средних лет, в данный момент сидело в широком кожаном кресле напротив кардинала и требовало преодоления, причем наискорейшего. О дурном нраве госпожи хранительницы Лоренсии Скрипто по Дипломатическому корпусу ходили легенды. К тому же сегодня сия дама пребывала в обычном для себя состоянии хронического раздражения, что никак не умаляло ее паршивого характера, а посему достойный кардинал очень хотел не допустить обострения.
– Что за плебейскую дрянь вы пьете? – брезгливо поморщилась Лоренсия. – Да еще смеете предлагать даме! – С этими словами госпожа хранительница выплеснула рубиновое вино прямо на прекрасный персидский ковер.
Кардинала явственно передернуло. Мало того что это было лучшее вино из его запасов, так теперь еще и дорогой ковер безнадежно изгажен.
– Не кривитесь, Дэпле, – начиная раздражаться все больше, продолжила госпожа Скрипто. – Вы не в том положении, чтобы кривиться. Как вы вообще могли принять на службу этого уродца, зная, что он сбежал от нас!
– Но госпожа Пшертневская заверила меня…
– Мне плевать, в чем вас уверила эта девчонка! Либо выдайте андрогина мне, либо избавьтесь от него сами! Он предал хранителей и должен понести наказание. Этот маленький негодяй ускользнул от меня уже дважды: в Санкт-Петербурге, а после – в Париже. Причем не без помощи ваших людей, Дэпле!
Кардинал хмуро отхлебнул из бокала и потер пухлыми пальцами глубокую складку на переносице. При всей своей недалекости его светлость не мог не понимать, что выдачей андрогина дело не закончится. Склочная хранительница наверняка потребует выдать ей и тех, кто знатно покуролесил в петербуржской библиотеке: Виктора и эту, как бишь ее, Радиславу. А это плохо, очень плохо, ибо Пшертневская за своих сотрудников глотку перегрызет. Да, госпожа кардинал пойдет на многое, чтобы спасти своих людей… Но с другой стороны, это очень даже неплохой повод прекратить существование специального отдела раз и навсегда, хотя подобная авантюра вполне может стоить тепленького местечка и самому Дэпле. А досточтимый господин кардинал совсем не готов к таким жертвам. Удивительное дело, но когда мягкому креслу под упитанным кардинальским седалищем начинала грозить опасность, вялые извилины в голове Дэпле начинали шевелиться с удивительной быстротой и живостью. Не прошло и минуты, как несколько новорожденных мыслей довольно скоро оформились в почти полноценную идею…