"Великая река". Компиляция. Книги 1-8

— Просторного неба! — прошептал Речник вслед странному существу. Ему было жутко, но радостно. Нецис задумчиво усмехнулся, проводив рыбу взглядом.
— Очень необычные создание, — тихо сказал он. — Оно черпает силу оттуда же, откуда и Тзангол, но не усиливает его влияние, а гасит. И оно, по-видимому, от этого влияния не озлобляется. А это значит, что его разум, возможно, невелик, но прекрасно защищён.
  
— Это создание сарматов, — с усмешкой отозвался Фрисс. — А морок разбивается о сарматов, как волна о скалы. И их создания — такие же.
…Куванцы плыли и плыли, Речник уже утомился пересчитывать плоты и думал с досадой, что встретить их в Море Лилий, борт к борту, будет куда более неприятно. И всё-таки даже куванцы брались за вёсла и неуклюже отгоняли свои плавучие дома подальше от Левого Берега. С него на воду падали длинные густые тени, тёмные и холодные даже этой тёплой весной. Старый Город приближался, изломанные серо-белесые башни блестели от недавнего дождя, а за ними что-то вспыхивало и тут же гасло, рассыпая багровые блики. Фрисс, облачённый в сарматский скафандр, смотрел на мёртвые дома без страха, но с осторожностью. Сигнаса покачивалась в воздухе, держась поодаль от руин — самая длинная из теней не касалась её даже краем. Сиригны хмурились и бурчали себе под нос что-то настороженное. Нецис стоял у борта и завороженно глядел на развалины.
— Поразительная местность, Фрисс, — прошептал он, когда Речник остановился рядом. — Все эти развалины пропитаны смертью и засыпаны костями на десять локтей. Если бы не излучение, они кишели бы нежитью. Только лучи и удерживают её, Фрисс. Место, принадлежащее смерти…
— Да, Старый Город — он такой, — вздохнул Речник, выискивая за серыми громадами тёмно-синие купола и стены с яркими острыми гранями. — Но всё-таки жизнь там есть. Подожди немного, я скоро вернусь.
Халга, собранная из лёгких соломенных перекладин и пары огромных пушистых семян Акканы, летать могла — но под весом Речника в доспехах чуть не камнем пошла вниз. Фрисс кое-как выровнял полёт за миг до того, как совсем рядом промчался вертикально стоящий осколок высоченной стены — как блестящее лезвие из рилкара, вколоченное в землю. Ущелье улицы отсюда казалось узким, и навсегда потухшие светильники, выступающие из стен, проносились в полушаге от Фрисса, и он дёргал управляющие тросы, чтобы не шмякнуться о какой-нибудь выступ. Халга раскачивалась во все стороны и жалобно хрустела.
Речник вертел головой — сверху всё казалось незнакомым, и только алые отблески прямо по курсу говорили о том, что с пути он не сбился. Одноликие здания, громадные, как горы, дышали холодом, полосы оплавленного и вздувшегося пузырями фрила тянулись по их стенам, редкие невыломанные пластины стекла в провалах окон поблескивали перламутром — и ничего не было видно за ними. Мох не вырос на грудах искусственного камня, трава не пустила в них корни, и даже яростное солнце этой весны не могло согреть руины. Фриссу померещилась внизу, на мостовой, горка почерневших костей, залитых расплавленным и вновь застывшим скирлином. Он не стал приглядываться.
«Великая крепость, никого не защитившая,» — на миг склонил голову Речник — и тут же с силой дёрнул за тросы, так, что халга обернулась вокруг своей оси, и вскинул руку.
— Тирикка! — крикнул он, и треск разряда разорвал тишину мёртвого города — а за ним последовал отчаянный предсмертный визг. Огромная двухвостая крыса с клочковатой шерстью, кое-где превратившейся в чешую, выронила самострел и упала обратно в разгромленную комнату — уже дымящимся трупом. Испуганное верещание послышалось из других окон, тени замелькали в них. Фрисс швырнул ещё одну молнию — наугад, на блеск самодельных стрел из фриловых игл и облучённого металла. Стрелка, пробившая трос халги, хрустнула и распалась надвое, Речник брезгливо отряхнул руку и покосился на свой скафандр. Тёмно-синий скирлин оказался прочным — облучённый металл раскрошился о пластину брони, едва оцарапав верхний покров.
«Крысы!» — криво усмехнулся Фрисс, отпуская трос. Пушинки, поймав ветер, затрепетали и полетели быстрее. Злые взгляды провожали Речника из трещин в древних стенах, из окон-глазниц, из разорванных труб, когда-то выведенных из стен — и обломившихся, и ставших лазами для крыс. «Всё тут по-прежнему,» — вздохнул Фрисс. «Как тогда, так и сейчас…»
Стены, изъеденные мелкими трещинами, но всё ещё прочные, расступились, и в глаза Речнику ударило багровое зарево. Пять высоких ветвистых мачт перемигивались яркими огнями над строем тёмно-синих куполов. Лиловые от поглощённой энергии Клоа, распустив прозрачные хвосты, плотным облаком повисли над ними, ловя незримое излучение. Серо-стальные стены опоясали громаду станции и ощетинились острыми гребнями, под которыми едва заметно поблескивал металл. «Идис», молчаливая и недвижная, готовилась к войне — и Фриссу стало не по себе, когда он взглянул на намертво запечатанные ворота. Раньше они выглядели иначе — как дверь, а не как кусок крепостной стены, которым заткнули вход…
Халга, обмотанная тросами и придавленная парой обломков — привязывать её было не к чему — осталась лежать у крыльца. Фрисс поднялся по древним ступеням, блестящим, словно оплавленным, и остановился у самых ворот, запрокинув голову. Они были вдвое выше человеческого роста — и Речник не видел ничего, что могло бы их открыть. Он осторожно коснулся бронированной створки, неуверенно постучал — странный пластинчатый фрил поглотил звук. Фрисс погладил ушибленную руку и провёл ладонью по стене — там, где не было брони.
— Хранитель «Идис», ты здесь? — прошептал он. У станции было много глаз — когда Фрисс видел её в последний раз, он насчитал двадцать пар — и расположены они были весьма хаотично, и Речник надеялся, что на ворота смотрит хотя бы один.
Тёплое дуновение было ему ответом. Невидимый раскалённый волосок скользнул по руке Речника, легко пройдя сквозь тонкий скафандр. Кто-то смотрел на Фрисса — без особого интереса, но и без злобы.
— Прочных альнкитов тебе, хранитель, — тихо сказал Речник. — Это я, Фриссгейн. Ты не узнаёшь меня?
Вдали, высоко над воротами, полыхнула ещё одна мачта, что-то загудело, напомнив Речнику о вихрях, воющих над заснеженными обрывами. Хранитель молчал.
— Прости, что тревожу тебя в такое время, — виновато прошептал Фрисс. — Знаю, что тебе сейчас не до гостей. И всё же я прошу тебя — позови Гедимина. Ненадолго, лишь на секунду. Это очень важно.
Взгляд станции скользнул по Речнику и угас вовсе. Фрисс ждал без особой надежды, с опаской разглядывая выступы на стенах и гадая, какое оружие за ними скрывается. Он даже вздрогнул, когда бронированные створки гулко лязгнули и разъехались в стороны.
За внешними воротами были ещё одни, надёжно сомкнутые, между двумя дверями — короткий, на пять шагов, обрубок коридора, а в нём, скрестив руки на груди, стоял рослый сармат в иссиня-чёрной броне. По её пластинам, наискосок и крест-накрест, протянулись оплавленные полосы, странная золотистая пыль блестела в них. На плечах сармата, среди потёков чёрного фрила, чудом уцелели две полосы причудливой раскраски — угловатые узоры обвивали руки, как пара браслетов. Фрисс радостно усмехнулся и шагнул навстречу.
— Уран и торий! Гедимин, ты не ранен?
— Нет, знорк, — Древний Сармат убрал тёмный щиток со шлема и хмуро посмотрел на пришельца. Его ярко-жёлтые глаза сейчас были почти чёрными, узкими, едва заметными под припухшими веками. Фрисс тихо присвистнул.
— Бездна… Гедимин, что у вас случилось? Авария? Может, помощь нужна?
  
Он остановился в двух шагах от сармата, растерянно глядя на него — в особенности на руки, сцепленные на груди. Бронированные пальцы впились в пластины на плечах с такой силой, будто Гедимин хотел проломить в скафандре пару дыр… или из последних сил сдерживался, чтобы не схватиться за оружие.
— Я очень не вовремя, — вздохнул Речник. — Совсем не хотел тебя разозлить, но…
— Зачем пришёл? — отрывисто спросил сармат.