Варяго-Русский вопрос в историографии
175. Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 647-652; то же. Т. 3. - М.-Л., 1952. С. 538-543, 550-555; то же. Т. 10. С. 229, 284, 314-315, 392, 504-505, 541-543, 572-580, 598, 673, 735, 799-800, 850, 873-874; Билярский П.С. Указ. соч. С. 029-032, 68-69, 77, 781-782; Грот Я.К. Указ. соч. С. 16-17,37-38; Ку- ник А.А. Сборник материалов... Ч. II. С. 385; Пекарский П.П. Дополнительные известия... С. 94-98; Стеклов В.А. Указ. соч. С. 5; Летопись жизни и творчества М.В.Ломоносова. С. 110, 113-114, 247-248; М.В.Ломоносов в воспоминаниях и характеристиках современников. С. 11; Ланжевен Л. Указ. соч. С. 27-62; Кладо Т.Н. Бельгийский ученый Рене Леклерк о Ломоносове // Ломоносов. Сборник статей и материалов. Т. VI. С. 301-303; Карпеев Э.П. М.В.Ломоносов. С. 55-56; его же. Ломоносов. С. 420; его же. Русская культура и Ломоносов. С. 32-33; Ломоносов. Краткий энциклопедический словарь. С. 61.
Часть вторая. Ломоносовофобия современных археологов и филологов
Ломоносов и антинорманизм в трудах археологов Клейна, Петрухина, Мурашовой
Но, может быть, о Ломоносове-историке крайне отрицательно судят лишь полнейшие дилетанты в варяго-русском вопросе, неважно, имеющие или не имеющие исторического образования, и что-то в связи с этим не понявшие и что-то опустившие. Нет, точно так и так же громогласно рассуждают и те, кто, казалось бы, профессионально и всю свою научную жизнь изучает наши древности. И такое совпадение отнюдь не случайно, ибо и для тех, и для других норманская теория со школьно-студенческой скамьи стала своего рода «символом веры», которому они присягнули раз и навсегда, даже на самую малую толику не усомнившись в его состоятельности. И ведомые этим «символом веры» они - занимаясь или вовсе не занимаясь варяго-русским вопросом - дают и будут всегда давать совершенно одинаковые оценки как самому этому вопросу, так и его историографии. В качестве примера «профессионально-взвешенного» взгляда на Ломоносова и антинорманизм стоит привести мнения археологов - докторов исторических наук Л.С.Клейна и В.Я.Петрухина и кандидата исторических наук В.В. Мурашовой, абсолютно идентичные мнениям кандидата технических наук Э.П.Карпеева и доктора геолого-минералогических наук С.И. Романовского.
В 1999 г. Клейн, говоря в статье «Норманизм - антинорманизм: конец дискуссии», помещенной в разделе «30 лет Варяжской дискуссии (1965-1995)», что антинорманизм имеет «корни скорее в психологии и политике, чем в науке», провозгласил: «Антинорманизм как научная концепция давно мертв. Антинорманизм как позиция будет возрождаться не однажды. История с нами, история в нас». А в редакционном введении к его статье давалась «вводная», согласно которой «стимулы для обострения спора» по варяго-русскому вопросу «всегда шли извне, из не-науки. Питательная почва для этого остается, пока на Востоке Европы сохранятся противоречия между реальной ситуацией и национальными амбициями. Эти противоречия порождают уязвленное национальное самолюбие, комплекс неполноценности и страсть к переделке истории. Чтобы история была не такой, какой она была, а такой, какой она должна была быть. Чтобы она питала новый национальный миф».
В 2004 г. археолог, имея в виду ту же главную цель норманистской «научной» критики, в книге «Воскрешение Перуна» утверждал, что, по его мысли, «антинорманист» Б.А. Рыбаков взмыл «к верховенству в археологии (а одно время - и в истории) на волне военного и послевоенного сталинского национализма...», что «он был не просто патриотом, а несомненно русским националистом или, как это сейчас принято формулировать, ультра-патриотом - он был склонен пылко преувеличивать истинные успехи и преимущества русского народа во всем, ставя его выше всех соседних.... Он все видел в свете этой idee fixe и был просто не в силах объективно оценивать факты», и что в археологии он «долго и в угоду антинорманистским убеждениям отрицал весомость скандинавских компонентов в русских древностях...». В явном сведении личных счетов с покойным ученым, оставшихся тогда тайной для читателя, Клейн опустился до низкопробной остроты, также показывающей понимание им характера научной критики. Описывая каменное изваяние, найденное в 1897 г. у ручья Промежицы близ Пскова, он изрекает, нисколько не смущаясь бестактностью этих слов, что его голова «удивительно» напоминает «академика Рыбакова»[1].
В 2009 г. чуть ли не под самый старый-новый год вышла старая-новая книга Клейна «Спор о варягах. История противостояния и аргументы сторон». Старая потому, что включает в себя неизданные книгу 1960 г. «Спор о варягах», на которой автор в своем «Славяно-варяжском» семинаре на историческом факультете Ленинградского университета взрастил большое число учеников, ставших влиятельными фигурами в археологии и названных им в 1999 г. «видными славистами» (Г.С.Лебедев, В.А.Булкин, В.А.Назаренко, И.В. Дубов, Е.Н. Носов, С.В.Белецкий и др.), и материал «дискуссии» 1965 года. Новая потому, что содержит недавние наброски, в том числе главу «Биография Г.Ф.Миллера», написанную в 2003-2004 гг. для планируемой «Истории русской археологии в лицах». В 1960 и 1965 гг. Клейн, с одной стороны, стараясь быть предельно своим в глазах «советских антинорманистов», т.е. выглядеть правоверным ученым-марксистом, утверждал о «реакционно-монархическом» антинорманизме начала XX в., что в писаниях зарубежных историков «апология норманнов зачастую отдает явственным душком антисоветской пропаганды», что «насколько объективнее подходят советские антинорманисты (несмотря на все увлечения борьбы и спора), чем современные норманисты», и публично, во время «дискуссии» 1965 г. специально для членов партбюро истфака Ленинградского университета, охарактеризовал эмигрантку Н.Н. Ильину, автора замечательной работы «Изгнание норманнов.
Очередная задача русской исторической науки»[2], как «религиозная фанатичка» (и на этом «научная полемика» с ней была закончена). С другой стороны, учитывая веяния «оттепели», он повествовал, что Байер, Миллер и Шлецер, «кроме солидных знаний, добросовестности и трудолюбия» привезли с собой в Россию «и свои националистические предрассудки - убеждение в превосходстве немецкого народа над другими, высокомерное пренебрежение к русским людям», что привело к созданию ими, с опорой на «недвусмысленные» показания летописи, норманской теории. А Ломоносов, «человек компанейский, но вспыльчивый и грубый», «самоуверенный и азартный», «страстный патриот и универсальный ученый», первым поднял, не стесняясь «в выражениях», голос против норманистских построений Миллера, видя в его диссертации продукт «разыгравшегося воображения ученого немца». При этом не скрывая, «что выступает не только против сомнительных научных построений, выдаваемых за непреложные истины, но и против оскорбления патриотических чувств...». По причине чего, «стремясь парализовать противников», «использовал в борьбе не только научные опровержения, но чисто политические обвинения».
А далее студентам, у которых недавняя действительность вызывала резко отрицательное чувство к «политическим обвинениям» (что «чистым», что к «грязным»), наверняка ударившим по их близким, оставалось только сказать, тем самым окончательно закрепив в их сознании образ Ломоносова-неисторика, не способного быть историком по причине своего «страстного патриотизма» (а так им ненавязчиво внушалось, как и в других случаях, что быть патриотом - это «не есть хорошо» и значит не быть историком), что с русскими летописями он не работал, а опирался на поздний и искаженный польско-украинский пересказ русских летописей, что некоторые его аргументы «совсем плохо вязались с фактами, даже если судить с точки зрения требований науки того времени. И Миллер умело воспользовался этим», что он издевался «над Миллеровским выведением имени Холмогор из скандинавского "Голмгардия"», что его «Древнейшая Российская история», в которой «подбор источников скудный и неудачный», есть «скорее политическое сочинение, чем исследование». Тогда как Шлецер, например (а его, прибывшего в Россию в возрасте 26 лет, археолог почему-то называет «юным»), после смерти Ломоносова «завоевал непререкаемый авторитет своими выдающимися трудами».