Палач и Черная птичка (ЛП)

Я хихикаю, и ее глаза сужаются.
— Не буду говорить. Ни за что, черт возьми, — я оглядываюсь на дорогу, замечая пролетающую сороку, стараясь сосредоточить свое внимание на горизонте, хотя тяжесть пронзительного взгляда Слоан ощущается как горячее клеймо. — Что? Я считаю, ты прекрасна. Злобная, раненная богиня мести.
Слоан фыркает.
— Богиня мести своей задницы, — я оглядываюсь как раз вовремя, чтобы заметить одно из ее эпических закатываний глаз. Прежде чем я успеваю остановить ее, она опускает козырек над лобовым стеклом и смотрится в зеркало.
  
Маленькая машина наполняется визгом.
— Роуэн…
— Не так уж плохо, если привыкнуть.
— Привыкнуть? У меня на лице ебучий отпечаток ботинка, — она наклоняется ближе к крошечному зеркалу, поворачивая голову из стороны в сторону, осматривая синяки в виде отчетливых следов подошвы и два черных полукружка под нижними ресницами. Когда Слоан поворачивается ко мне, ее глаза наполняются слезами.
— Черн…
— Не птичкай мне. Этот ублюдок поставил печать на мой гребаный лобешник. Даже видно логотип Кархартт, — гундосит она, двигается ближе к зеркалу, потом снова поворачивается ко мне, слеза скатывается по ее ресницам, когда она наклоняется над центральной консолью и указывает на круг в центре своего лба. — Видишь? Здесь. Кархартт. Почему нельзя ударить, как нормальный человек?
— Наверное, потому, что он не был нормальным человеком, любимая. Я думал, бензопила уже все за него сказала, — я вытираю одну из ее слезинок большим пальцем. Ее губа дрожит, и мне хочется одновременно рассмеяться и сжечь мир, пока я не найду способ воскресить этого засранца, чтобы она снова его убила. — Скоро пройдет.
— Хочу в туалет, — говорит Слоан, умудряясь контролировать свой голос, хотя на ее лице по-прежнему отражается страдание. — Куда можно сходить, не привлекая внимания?
Я не осмеливаюсь предложить вариант найти кустик на обочине дороги и присесть там на корточки. Она явно достигла предела своего стресса, и я не горю желанием получить ножевое ранение за рулем.
— Через десять миль будет остановка. Разберемся.
Слоан долго смотрит на меня, и хотя выражение ее лица по-прежнему усталое и страдальческое, оно немного смягчается, прежде чем она возвращается на свое место.
— Хорошо.
Грудь болит от того, что она доверяет мне.
Я сглатываю, возвращая свое внимание к дороге.
— Хорошо.
Воцаряется тишина, пока Слоан покусывает нижнюю губу, наблюдая в окно за проплывающими мимо фермерскими полями. Теперь, когда она проснулась, я включаю музыку погромче в надежде, что это успокоит ее, потому что я чувствую напряжение, исходящее от ее неподвижного тела. Когда она со мной, кажется, что я держу в руках что-то дикое. Она такая же, как и ее прозвище, готовая взлететь с первым порывом ветра. Раньше я никогда не жаждал заслужить доверие. Я никогда не хотел проявлять преданности, только к братьям. И как-то получилось, что доверие Слоан стало для меня одной из самых важных вещей в мире. Я знаю, что если потеряю его, то никогда не получу обратно.
И это пугает меня до усрачки.
— Что, если понадобится операция? — шепчет Слоан. Я улыбаюсь, но, похоже, это ее не успокаивает.
— Тогда тебе сделают операцию.
— Люди будут задавать вопросы.
— Братишка позаботится об этом. Но нельзя утверждать заранее. Посмотрим, что скажет Фионн.
Слоан вздыхает, и я снова кладу руку на одеяло, прикрывающее ее бедро, гадая, не слишком ли это. Но ее здоровая рука скользит в мою, и мое сердце с тяжелым стуком подскакивает к горлу.
В конце концов, не такое уж и мертвое.
— Фионн тоже знает? — спрашивает она, отводя взгляд от меня к открытому пространству земли и неба.
— О наших… увлечениях? Нашей игре? — она кивает, и я слегка сжимаю ее руку. — Да, он знает.
— Но он же врач. Наше представление о веселье — антитеза делу его жизни.
Я пожимаю плечами, кивая в сторону указателя на предстоящий съезд. Напряжение в ее руке ослабевает.
— У нас с братьями было не самое обычное воспитание даже после того, как мы покинули ту дыру под названием дом. Между безжалостностью Лаклана и моим безрассудством у Фиона нет заскоков на темные оттенки жизни. Он выбрал свой собственный путь, как мы всегда и надеялись. Но он принимает то, кем мы с Лакланом стали. Точно так же, как мы принимаем его.
— Твой путь, — говорит Слоан. — Как ты его нашел?
— Ты имеешь в виду ресторан? — спрашиваю я, но, когда смотрю на Слоан, она качает головой, ее пристальный взгляд прикован к моему лицу, словно она впитывает каждый нюанс. — После того, как отец избил нас в последний раз, а мы с Лакланом убили его, я понял, что не чувствовал того, что должны другие. Большинство людей ощутили бы вину. А я — прилив возбуждения, когда это происходило. Некое достижение, когда все закончилось. И умиротворение от осознания, что он никогда не вернется. Спустя некоторое время, когда я встретил того, кто напомнил о нем, то понял: ничто не мешает мне опять это сделать. Всегда находился следующий человек. Кто-то похуже. В конце концов, это стало своего рода спортом — найти самого ужасного человека и навсегда стереть его с лица планеты.
Слоан задумчиво мычит что-то себе под нос и переводит взгляд на заправочную станцию впереди. Я хочу знать о ней то же самое. Как она дошла до этого? Что произошло до и после ее первого убийства? Неужели у нее действительно нет никого, кроме Ларк? Но уже знаю, что Слоан делится, когда готова, а не когда ее просят. Я могу только надеяться, что теперь она хоть немного мне доверяет.
Мы заезжаем на заправку, и я паркуюсь подальше от здания, где нас с меньшей вероятностью заметят, заглушая двигатель, поворачиваясь к Слоан.
— Я оставлю ключи, на всякий случай.
Взгляд Слоан скользит по приборной панели и обратно на меня. Что-то смягчается в боли, все еще бушующей в ее налитых кровью глазах.
— Хорошо.
— Сейчас вернусь.
Она кивает, я тоже в ответ.
Я стараюсь не задерживаться на заправке, покупаю воду, безалкогольные напитки и всякие закуски, а также несколько вещей, которые, надеюсь, помогут Слоан чувствовать себя более комфортно. Я приятно удивлен, когда машина стоит там, где я ее оставил, Слоан наблюдает за каждым моим шагом сквозь ветровое стекло. Ее глубокий вдох и мимолетная улыбка не остаются незамеченными, когда я открываю пассажирскую дверь.
— Думаю, подойдет, — говорю я, отрываю бирку от потрепанной серой кепки дальнобойщика, вручая ей. «Брехня всё это», — написано курсивом на лицевой стороне.
— Согласна, — отвечает она, надевая ее на голову, потом берет дешевые очки-авиаторы, которые я протягиваю.
— Сейчас, скорее всего, будет чертовски больно, — я достаю из пакета рубашку на пуговицах, и она тяжело вздыхает, хмурясь при виде помятой ткани. — Разрежем ее, когда доедем до Фионна.
Слоан не спорит, просто бросает взгляд на свою раненую руку, которая безвольно лежит поверх одеяла, потом кивает.
Сначала я вынимаю растаявший пакет со льдом из-под бретельки ее лифчика, наблюдая, как ее глаза закрываются, а зубы зажимают нижнюю губу. Когда беру ее раненую руку и надеваю рукав на запястье, она издает болезненный стон, румянец поднимается по ее шее и щекам. Я продолжаю, заставляя ее страдать, просто помогая надеть гребаную рубашку. Пытаюсь отогнать мысль, что все из-за меня, эта глупая игра, ее сломанное плечо, разбитое лицо. Но я подавляю эти суждения, потому что она нуждается во мне, и единственное, что сейчас важно, — помочь ей.
Как только я натягиваю рубашку на больное плечо, задача становится проще. Ей удается изогнуться, чтобы без особых проблем просунуть вторую руку, и тогда я опускаюсь на корточки, чтобы застегнуть пуговицы.
— Спасибо, — шепчет она сквозь прерывистое дыхание, когда застегиваю первую. Я поднимаю взгляд на ее лицо, красивый румянец заливает ее щеки под тонкой пленкой пота. — Это ужасно.
— Ты молодец, — говорю я. Мои пальцы касаются ее живота рядом с проколотым пупком, когда я продеваю следующую пуговицу в отверстие. Я не специально, конечно, но не ругаю себя, особенно когда она отвечает легкой дрожью. Ее обнаженная кожа покрывается мурашками, и когда я поднимаю взгляд, карие глаза Слоан сливаются с моими, пульс гулко бьется у нее на шее, когда я смотрю на горло. Смутно осознаю, что мои пальцы замедляются на третьей пуговице, потребность прикоснуться и попробовать на вкус ее кожу притупляет все остальные мысли за туманной пленкой желания. Член напрягается под ширинкой, и я смотрю вниз по изгибу ее ключицы, останавливаясь на гладкой коже ее груди, которая поднимается и опускается при быстром дыхании. Я прослеживаю линию ее лифчика до того места, где край рубашки расстегнут, обнажая испачканную белую ткань.