Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ)
– Пойдешь, если нужно будет. Золото там?
– Пуговицы и чаша в матрасе, а монеты в ножке кровати, справа, где голова.
– Посмотрим, может быть, рискнем.
Астманов засунул пачку афгани в нагрудный карман, остальные деньги уложил на дно парашютной сумки, служившей ему рюкзаком, прибрал на столе следы утренней попойки. Проскользнув мимо комнаты разведчиков, он спустился в крепостной двор и направился к складским помещениям полка. Там всегда было людно, особенно у широченных ворот склада «комсомольских подарков». О, это было особое хранилище. По указанию ЦК ВЛКСМ все областные и республиканские комсомольские организации Советского Союза собирали подарки для воинов-интернационалистов. Радиоприемники и телевизоры, спортивный инвентарь и книги, мыло и одеколон, сигареты и конфеты, бритвы и зубные щетки, мед и целебные бальзамы – чего тут только не было! И все хорошего качества. Правда, до солдата на периферии доходили в лучшем случае дешевые табачные и парфюмерные изделия, много зубных щеток, мыльниц, конверты (цена одна копейка) и прочая муть. Здесь, в этом солдатском раю, Астманов и увидел подходящий объект.
У входа три темноголовых тощих воина чистили кухонными ножами и ложками огромную пластиковую бочку. Действо происходило под присмотром начальника склада – статного прапорщика с орлиным взглядом и пышными усами.
– О, Алеша, говорят, вы вчера славно посидели. Песняка давили. Хотел было к вам, да не получилось, – прапорщик стиснул Астманова в дружеском объятии.
– Миша, да если желание есть, и сегодня продолжим. Тебе, брат, всегда рады.
У Астманова сложились приятельские отношения с начальником склада. Это очень просто – не просите ничего у начальников складов, и они станут вашими друзьями, и сами все принесут, и станут вас уважать. Армия – та же тюрьма, про это и Ленин писал: «Государство… – армия, тюрьмы», – поэтому действовало и здесь святое правило: не верь, не бойся, не проси.
– Мишаня, а что это они скребут? Глазам не верю! Мед?
– Он самый, башкирский. Не пробовал? Ему цены нет! На экспорт идет. Видишь, вроде по всем правилам раздали медок, – бочка пустая. Я ее в вагончик хочу приспособить. Полтонны воды, представляешь? Вот уже две банки наскребли. И третья будет. Нужен мед?
– А квасу у тебя случайно нет? Или бражки? Хотя, если жертвуешь, то я ребятам отнесу. Миша, вот эти бойцы, они откуда? Пехота?
– Да я их припахал. За подарками приехали, пока старший в политотделе разбирается, пусть поработают. Я им тоже банку обещал за работу. А что, смыть было бы лучше?
– Миша, да за это в мирное время судят, а в военное – без суда и следствия. Все на свете херня, кроме пчел!
– То-то же. Старый прапор – мудрый прапор. Но ты офицер, Леша, тебе не понять. Кстати, откуда это, про пчел? Пословица небось афганская?
– Нет, брат, это анекдот, русский. И кончается он так: «А поскольку я мед не люблю, то пчелы тоже херня».
Вежливо ожидая, пока прапорщик отсмеется, Астманов успел подумать, что чем длиннее у анекдота борода, тем меньше людей его знает, а потом, стараясь казаться равнодушным, сказал:
– Миша, вот этого «чижа», слева, дай мне на минутку. Нужно переговорить с парнем. Из дальнего гарнизона воин, вдруг чего расскажет для радио? Я пройду с ним в отряд.
В расположение армейского агитотряда Астманов, естественно, не пошел. А вот у мемориальной плиты защитникам Балахиссара, где журчал родничок, – самое место для разговора.
– Садись. Сполосни руки. Меду место на языке, а не на пальцах. Куришь? Давно здесь, в Афгане?
– Полгода. Сначала учебка в Ашхабаде. Потом – Баграм.
Астманов перешел на узбекский:
– У меня мало времени, чтобы ты мне поверил. Давай так: если я сейчас угадаю, откуда ты родом, какая кровь в тебе течет, то мы будем говорить, а если нет, ты можешь уйти, не слушая меня дальше.
Солдат, чуть помедлив, кивнул.
– Ты родом из Ферганы. Отец у тебя узбек, мать – таджичка. Верно?
– Не совсем. Я ленинабадский, а второе – правильно. Но у нас национальность по отцу ведь пишется?
– Да. Но это неважно. Скажи, что ты думаешь, зачем я тебя отозвал?
– Если вы по поводу того, что меня имамом выбрали… А что я могу сделать? Отказать своим? У русских ребят кресты, иконки – никто не отнимает. А если мы молимся, то такой базар начинается! Вы из особого отдела, да? Со мной уже говорили, пугали. Что я могу сделать – наши все верят в Бога. Не я – так другой. Просто я молитвы знаю – отец обучил.
– Коран читаешь?
– Читаю. Не все понятно. Отец сказал, что пока я среди арабов не поживу – языка не выучу толком.
– Грамотный у тебя отец. Учитель?
– Нет. Мулла. Хаджи.
– И чтобы я поверил, что сын улема попал сюда служить? Как же он тебя отпустил?
– Отец и мать не знают, что я здесь. Думают, служу в Германии. Там ведь тоже полевая почта. Я в парадке сфотографировался, земляк, дембель, дал. Зачем вы это спрашиваете?
– Покажи свой военный билет.
Солдат, с опаской глядя на Астманова, достал из нагрудного кармана обернутые в полиэтиленовый пакетик документы.
– Так, Негматулло Раджабович… Раджабов. Все верно. И все хорошо, за исключением того, что тебе всего девятнадцать, а там все двадцать пять.
– О чем вы, товарищ старший лейтенант, – забеспокоился солдат, – что-то неправильно? Отпустите меня. Наш старший все уладит, если не так. Он предупреждал, что здесь комендатура как волки, только узнают, что из Баграма, сразу на губу.
– Негмат, сейчас внимательно послушай меня. Если не поверишь или испугаешься – иди с миром, брат. Если веришь, то будем говорить, как мужчины. Мне нужен твой военный билет. На несколько дней. Мне нужно, чтобы ты, если спросят про документы, сказал, что ты потерял их здесь, в крепости. Через пять-шесть дней я верну тебе «военник».
– А… зачем? – напрягся солдат, протянув руку за красной книжицей.
– Забери, если хочешь, братишка. Тут только твоя воля. И твоя судьба. Скажу одно: не для забавы, не для плохого дела мне это нужно. Поверь.
Астманов протянул свое удостоверение личности и с изумлением встретил отталкивающее движение.
– Не надо. Я вам верю. Догадываюсь, кто вы. Но лишнего знать не хочу.
– Спасибо, брат. Теперь слушай две вещи: первое – ты повесишь куртку на каменный столбик, там, возле склада. Пусть повисит. Так и скажешь, мол, «хэбэшку» повесил, билет в кармане был. О пропаже «военника» заявишь завтра, в части. Когда ты меня увидишь в батальоне, не вздумай здороваться. Мы незнакомы, понял? – Астманов, не утруждая себя счетом, вынул стопку афгани и протянул солдату: – Бери. Потрать эти деньги на то, что посчитаешь нужным. Не обижайся и не отказывайся – это не те деньги, о которых стоит думать. Есть земляки в медсанбате раненые, больные, есть другие нужды – ты же сам сказал, что выбрали тебя имамом. Помогай своим мюридам. Дальше, землякам скажешь, что сейчас мне рассказывал о службе, впечатлениях от Афганистана и прочее, что говорят обычно корреспондентам.
А теперь второе: если ты захочешь служить в Кабуле, в таком месте, где никто не упрекнет тебя за намаз, то не отказывайся, когда предложат перевод в другую часть, здесь, в крепости. Все. «Военник» я забираю. Афошки прячь в носок. Пошли.
– А как вы угадали, что у меня мать таджичка?
– Негмат, ты знаешь, что здешние короли частенько женились на таджикских девушках? Почему?
– Ну… Не знаю.
– Красивые потому что… Бывает, околдуют – и конец свободе!
В свою комнату Астманов вернулся с трехлитровой банкой меда и военным билетом рядового Негматулло Раджабова – войсковая часть полевая почта 83596. «Имаму» выпало служить в отдельном саперном батальоне. Вот уж где можно было проверить, слышит ли Господь твои молитвы и ведет ли твой щуп «на два колена» ангел Его.
Побег из Кабула
Счет шел на часы. Астманов прекрасно понимал, что те, кто охотятся на Хайра, найдут способ достать его и в расположении советской воинской части. Чего не могут сделать деньги – делают большие деньги. Да и что тут сложного? В крепости за день бывают десятки афганских офицеров. И если у «хранителей золота» есть связи в ХАДе – афганской госбезопасности, то расклад ясен. ХАД свяжется с советскими коллегами, потребует выдачи беглеца, и Хайр-Мамад просто не доживет до первого допроса. А потому нужно было действовать.