Навечно (ЛП)

― Думаю, это оно, ― сказал я ей.
― Думаешь? ― повторила она. ― Я думала, ты водишь меня по всем своим старым местам.
― Да, ― сказал я, обхватывая ее руками, чтобы украдкой поцеловать. ― Но многие из моих старых мест сгорели за эти годы.
― Случайно? ― Она изогнула бровь.
― А ты как думаешь? ― сказал я со смехом. ― Радуйся, что мы больше не пользуемся свечами.
― Значит, ты никогда здесь не был?
  
― Не в нынешнем воплощении, но раньше это был дом одной из моих любимых куртизанок.
― Ты привел меня в дом своей бывшей? ― спросила она.
― Ни в коем случае. Она была моим другом. Не более того. ― Я наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. ― Ты становишься очень ревнивой, моя королева.
― Я все еще переживаю, что сплю в старой кровати Гвинервы, а вы двое… ― Она просунула указательный палец между сложенными кольцом пальцами противоположной руки.
Я разразился смехом.
― Полагаю, это символизирует половой акт.
― Половой акт? ― Она покачала головой. ― Иногда я забываю, какой ты древний.
Мой смех сменился улыбкой. Приподняв подбородок указательным пальцем, я заглянул ей в глаза.
― Тебя это так сильно беспокоит? Мое прошлое?
― Нет, ― быстро ответила она. ― Не совсем, но в последнее время я чувствую, что твое прошлое настигает нас обоих. Мне просто нужно многое осмыслить.
― И все же я хотел бы, чтобы ты была моей единственной любовницей, ― честно признался я ей.
― Девятьсот лет без секса? Я рада, что ты не стал ждать.
Но мне нужно было, чтобы она знала, что я не преувеличиваю.
― Станет ли тебе легче, если я скажу, что все, что было до нашей встречи с тобой, как в тумане? ― Я поцеловал ее. ― Моя жизнь началась в тот день, когда мы встретились.
― Нет, не станет, но я не против. ― Она усмехнулась, глядя на меня. ― Хотя, возможно, ты мог бы забыть Гвинерву.
― Уже.
― Так почему мы здесь? ― спросила она.
― Здесь проходили премьеры некоторых из самых известных опер и симфоний в мире. Я подумал, что тебе может не хватать…
Судя по тому, как она сглотнула, я был прав. Она скучала по виолончели. По музыке. По исполнению.
― Его построили после твоего отъезда? ― спросила она, когда мы поднимались по ступенькам.
― Да, и он дважды сгорал, ― сказал я ей, оплачивая наш вход и добавляя к сумме солидное пожертвование.
Взятка сделала свое дело, и через несколько минут нас пропустили за бархатные канаты, у которых заканчивалась экскурсия, в глубины театра. Благодаря этому пожертвованию мне почти не пришлось уговаривать нашего нетерпеливого гида оставить нас одних.
Я наблюдал за Теей, пока она ходила среди веревок и шкивов, поднимавших и опускавших занавес и декорации. Когда она вышла на сцену, ее тело наполнилось спокойствием.
― Я всегда чувствую себя здесь как дома, ― сказала она, когда я присоединился к ней.
― Ты скучаешь по выступлениям?
― Не совсем. ― Она прикусила нижнюю губу. ― Больше по игре, но в том, чтобы делать это для людей, есть что-то особенное. Я чувствую, что дарю жизнь музыке. Когда я играю для себя, это кажется эгоистичным. Музыка ― это дар. Я играю, чтобы дарить ее другим людям.
― Ты сирена, ― пробормотал я.
― Значит, это не столько дар, сколько способ заманивать ничего не подозревающих мужчин на смерть, верно? ― сухо спросила она. Она искоса посмотрела на меня. ― Как я сделала с тобой?
Ее слова были острыми, как нож, вонзившийся прямо в сердце.
― Ты ведь не веришь в это.
― Я не знаю, чему верить, ― призналась она, сохраняя между нами слишком большую дистанцию.
Я нахмурился и поймал ее за руку.
― Мы это уже проходили. Я бы ничего не изменил.
Она сглотнула, словно не доверяя себе произнести свои мысли вслух.
Наше свидание находилось под угрозой срыва, и мы оба это знали. Было слишком трудно притворяться, что все в порядке. Слишком трудно делать вид, что нас не загнали в угол фанатичные вампиры. Слишком трудно забыть о том, что сегодня вечером мы должны вернуться во дворец, а затем выяснить, что на самом деле происходит за троном.
Нам нужно было отвлечься.
― Помнишь, как я впервые повел тебя в оперу?
Тея прикусила нижнюю губу, на ее щеках вспыхнул румянец, когда она вспомнила ту ночь в Парижской опере.
― Я не мог себя контролировать, ― пробормотал я, притягивая ее к себе.
― Я помню, ― прошептала она.
Воспоминание промелькнуло у меня в голове. Взглянув на Тею, я понял, что она тоже это вспоминает. Это была первая ночь, когда я попробовал ее кровь. Ее вкус отпечатался в моей памяти ― сладкий, насыщенный и совершенно неотразимый.
Она отстранилась.
― А что насчет тебя? ― спросила она. ― Ты когда-нибудь выступал на сцене?
― Я надеялся, что ты об этом забыла, ― признался я.
― Не могу поверить, что ты никогда не говорил мне, что играешь на виолончели. ― Ее глаза сверкнули, несмотря на обвинение в голосе. ― Или что у тебя есть Страдивари.
― Думаю, теперь она принадлежит тебе.
― Я чуть не забыла, со всем… этим.
― Ее доставят во дворец. Я привез ее с собой в Венецию. Подумал, что это может смягчить тебя. ― Я заставил себя усмехнуться, изо всех сил стараясь забыть о том, что произошло, когда я приехал в город.
― Ты сыграешь для меня? ― спросила она.
Затащив подальше в тень, я наклонился и поцеловал ее. Ее глаза горели, когда я заглянул в них.
― Зачем ждать?
Тея моргнула, сбитая с толку моим вопросом, и я воспользовался этой возможностью, чтобы развернуть ее. Мои руки обхватили ее талию и прижали к себе. Скользнув по ее животу, я провел большим пальцем над поясом ее джинсов.
― Ты мой любимый инструмент, ― тихо сказал я ей, опуская руку ниже.
Тея издала хриплый стон, и его звук отдался прямо в моих яйцах. Я сдержал рычание, уже твердый и готовый.
― Ты нужна мне, ― прошептал я, склоняясь над ней и касаясь носом ее шеи. Под бледной кожей пульсировала кровь. Яд начал скапливаться во рту, когда я вдохнул ее сладкий аромат жасмина.
― Ты тоже мне нужен, ― призналась она, поворачивая шею, чтобы подставить мне губы.
Мы слились в поцелуе, моя рука скользнула в ее брюки, пока мои пальцы не нащупали влажное тепло.
― Черт, ― прорычал я. ― Ты мокрая.
Она ахнула, когда я провел указательным пальцем по ее влажности, прежде чем остановиться на точке, где она во мне нуждалась. Затем я начал играть. Кончики моих пальцев пощипывали и перебирали струны, а ее звуки складывались в прекрасную мелодию. С каждой нотой наслаждение нарастало, но не достигало крещендо. Вскоре она начала задыхаться и умолять, а я не мог думать ни о чем, кроме как стереть все мысли, кроме мыслей обо мне и моих пальцах. О нас. О нашей песне.
― Скажи мне, чего ты хочешь, ― сказал я. Наклонившись, я провел клыками по ее шее. ― И не забудь попросить вежливо.
― Джулиан. ― Она растянула мое имя на несколько слогов, ее тело напряглось. ― Пожалуйста. Я хочу тебя.
― Как ты хочешь меня? ― Я провел большим пальцем по ее набухшей киске.
Она застонала, звук был таким гортанным, таким первобытным, что я чуть не кончил.
― Внутри. Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты был внутри меня.
― Хорошая девочка. ― Я знал, о чем она просит, но не был готов прекратить свое выступление. Опустив губы на изгиб ее шеи, я медленно вонзил клыки в ее кожу, прямо над шрамом, который оставил там.
Тея вскрикнула, ее колени подогнулись, но я удержал ее в вертикальном положении, пока медленно наслаждался. Ничто не могло сравниться со вкусом крови моей пары, особенно когда по ней струилось наслаждение.
― Еще, ― умоляла она, и я отстранился только для того, чтобы поднять ее на руки.
Я пронес ее несколько шагов к открытому занавесу сцены. Наши губы столкнулись, языки сплелись, и мы едва не врезались в стену. Рука Теи ухватилась за толстую веревку занавеса, когда я задержался ровно настолько, чтобы стянуть с нее джинсы до лодыжек. Я расстегнул ширинку, не заботясь о том, чтобы освободить свой член, прежде чем приподнять ее и ворваться в нее одним плавным движением.