Николай Гумилев глазами сына

Стихотворение это неожиданно сложно… К кому оно обращено? Кто эта птица «как пламя», плачущая в ветвях и отдающаяся заметившему ее случайно пастуху? Почему именно к нему обратилась птица, чтобы умереть от его поцелуя? И о какой «птице-мальчике» печалится она, предсказывая свою смерть «до его рождения»? Почему наконец ей, птице «с головкой милой, девичьей», всего жальче, хоть и всего дороже, что он, птица-мальчик, «будет печальным тоже»?
Очень сложно построена эта запутанная криптограмма в романтично-метерлинковском стиле… Но в конце концов дешифровка вероятна, если хорошо знать Гумилева и сердцем почувствовать его как лирика-романтика, всю жизнь влюбленного в свою Музу и ждавшего чуда — всеразрешающей женской любви. Дева-птица и есть таинственная его вдохновительница, его духовная мать и одновременно — та девушка, к которой он рвется душой. «Пастух» и «птица-мальчик» — сам он, не узнающий своей музы, потому что встретил ее, еще «не родившись» как вещий поэт, а только беспечно поющий «песню своих веселий». В долах Броселианы лишь безотчетно подпадает он под ее чары и «что делает, сам не знает», убивая ее поцелуем. Но убитая им птица позовет его из другого, преображенного мира, и тогда станет он «звать подругу, которой уж нет на свете».
Напомню еще раз одно из самых молодых его стихотворений — «Балладу» (сборник «Романтические цветы»). Оно помещено первым после вводного сонета с заключительными строками:
 
 
Пусть смерть приходит, я зову любую!
 
Я с нею буду биться до конца.
 
И, может быть, рукою мертвеца
 
Я лилию добуду голубую…
 
 
Гумилеву было всего лет двадцать, когда он сочинил эту «Балладу», похожую романтическим подъемом на его предсмертную «Деву-птицу». Да и вся «декорация» стихотворения разве не из той же сказки?
 
 
Пять коней подарил мне мой друг Люцифер
 
И одно золотое с рубином кольцо,
 
Чтобы мог я спускаться в глубины пещер
 
И увидел небес молодое лицо.
 
……………………………………
 
Там на высях сознанья — безумье и снег,
 
Но коней я ударил свистящим бичом,
 
И на выси сознанья направил их бег
 
И увидел там деву с печальным лицом.
 
……………………………………
 
И, смеясь надо мной, презирая меня,
 
Люцифер распахнул мне ворота во тьму,
 
Люцифер подарил мне шестого коня —
 
И Отчаянье было названье ему.
 
 
Не буду перечислять других стихотворений, где упорно повторяется тот же образ, тот же символ из «святая святых» встревоженной души поэта, те же зовы к любви недостижимой, те же предчувствия безвременной смерти, та же печаль, переходящая в Отчаянье (это слово он пишет с прописной буквы), печаль броселиандского «грубого пастуха», убившего своим поцелуем Деву-птицу, за что «злая судьба» не даст ему наслаждения, а «шестой конь», подаренный ему Люцифером, унесет во тьму, в смерть…
Через все его книги проходит мысль о смерти, о «страшной» смерти. Это навязчивый его призрак. Недаром первое же, вступительное стихотворение «Жемчугов», сравнивая свою поэзию с волшебной скрипкой, он кончает строками:
 
 
На, владей волшебной скрипкой,
 
посмотри в глаза чудовищ
 
И погибни славной смертью,
 
страшной смертью скрипача.
 
 
Продолжим перелистывание «Жемчугов»… В «Поединке» выделяются такие строфы:
 
 
Я пал… и молнии победной
 
Сверкнул и в тело впился нож…
 
Тебе восторг — мой стон последний,
 
Моя прерывистая дрожь.
 
……………………………
 
И над равниной дымно-белой,
 
Мерцая шлемом золотым,
 
Найдешь мой труп окоченелый
 
И снова склонишься над ним.
 
 
Стихотворение «В пустыне» начинается с той же гибели:
 
 
 
Давно вода в мехах иссякла,
 
Но, как собака, я умру…
 
 
Мечтая о прошлых столетиях, видит он какого-то старого «товарища», «древнего ловчего», утонувшего когда-то, и кончает стихотворение обращением к нему:
 
 
Скоро увижусь с тобою, как прежде,
 
В полях неведомой страны.
 
 
Эту страну в другом стихотворении («В пути») он окрестит «областию уныния и слез» и «оголенным утесом». Тут же стихотворение, посвященное «светлой памяти И. Ф. Анненского», «Семирамида», он заключает признанием более чем безотрадным:
 
 
И в сумеречном ужасе от лунного взгляда,
 
От цепких лунных сетей,
 
Мне хочется броситься из этого сада
 
С высоты семисот локтей.
 
 
Поэт воистину вправе с полной искренностью утверждать:
 
 
В мой мозг, в мой гордый мозг собрались думы,
 
Как воры ночью в тихий мрак предместий…
 
 
и в заключение:
 
 
И думы, воры в тишине предместий,
 
Как нищего во мгле, меня задушат.
 
 
Единственным утешением от этих злых дум было для Гумилева искусство, поэзия, а родоначальником ее представлялся ему дух печально-строгий, учитель красоты (как Лермонтову и французским «проклятым поэтам»), принявший имя утренней звезды. Отсюда — такое языческое восприятие жизни «по ту сторону добра и зла». Недаром, как Адам, что «тонет душою в распутстве и неге», но «клонит колена и грезит о Боге», молясь «Смерти, богине усталых», он хочет быть, как боги, которым «все позволено», хоть и задумывается подчас о христианском завете, — напомню заключительное шестистишье сонета «Потомки Каина» (из «Жемчугов»):
 
 
Но почему мы клонимся без сил,
 
Нам кажется, что кто-то нас забыл.
 
Нам ясен ужас древнего соблазна,
 
Когда случайно чья-нибудь рука
 
Две жердочки, две травки, два древка
 
Соединит на миг крестообразно?
 
 
Эти строки относятся к году нашего знакомства (1909). Тогда писал он с воодушевлением своих талантливых (внушенных Бодлером), но несколько трескучих «Капитанов» и готовился, по примеру Рембо, к поездке в Абиссинию. Тогда он еще не был женат на Анне Андреевне Горенко (ставшей Ахматовой), но знал ее уж давно. После более трех лет колебаний он наконец женился. Свадьба состоялась в 1910 году. Я встретил молодых тогда в Париже. Затем мы вместе возвращались в Петербург.
В железнодорожном вагоне, под укачивающий стук колес, легче всего разговориться «по душе». Анна Андреевна, хорошо помню, меня сразу заинтересовала, и не только в качестве законной жены Гумилева, повесы из повес, у которого на моих глазах столько завязывалось и развязывалось романов «без последствий», — но весь облик тогдашней Ахматовой, высокой, худенькой, тихой, очень бледной, с печальной складкой рта, вызывал не то растроганное любопытство, не то жалость. По тому, как разговаривал с ней Гумилев, чувствовалось, что он ее полюбил серьезно и гордится ею. Не раз и до того он рассказывал мне о своем жениховстве. Говорил и впоследствии об этой своей единственной настоящей любви…