Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ)

— Я говорил не так. Я так не думаю, и я так не говорил. Если ты сознательно все извращаешь…
— Я ничего не извращаю! Я отлично знаю, что ты имел в виду…
— Нет, не знаешь, иначе не возражала бы с таким ослиным упрямством!
Их возбужденные голоса разбудили Чаку. Он повернулся, поднял голову, посмотрел на Фредерика и тихо заворчал. Салли механически опустила руку, чтобы погладить его по голове.
— Не думаю, что ты сознаешь, как выглядит все то, что ты наговорил, — продолжила она более спокойно, глядя не на него, а в огонь и чувствуя, как горькое упрямство сковывает ее. — Я не нуждаюсь в поддержке, мне не нужно, чтобы за мной ухаживали. Я не такая. И если ты этого, судя по всему, не видишь, то я не знаю, видишь ли ты меня вообще.
— Ты принимаешь меня за круглого идиота! — сказал он, и в его голосе послышалась действительно ненависть. — В глубине души ты считаешь, что я такой же, как все мужчины, — нет, я не так выразился. Дело не только в мужчинах. Ты считаешь меня таким же, как все остальные, и мужчины и женщины. Вот ты, а вот мы, все прочие, и мы ниже тебя…
— Это неправда!
— Это правда.
— Оттого, что я принимаю свою работу всерьез, оттого, что я не ветрена и не шаловлива… это значит, я смотрю на тебя сверху вниз, так?
— Так. И всегда. Всегда. Да представляешь ли ты себе хоть немножко, какая ты бываешь… непривлекательная, Салли? Когда ты являешь себя с лучшей стороны, ты великолепна, и я любил тебя за это. Но с дурной своей стороны ты не что иное, как ловкая, самоуверенная, высокомерная дрянь!
— Я? Высокомерная?!
— Да ты послушала бы себя! Я предлагаю тебе помощь, как равный равному, потому что беспокоюсь о тебе, уважаю и — да! — искренне привязан к тебе; а ты с презрением швыряешь все это мне прямо в лицо. И если, по-твоему, это не есть гордыня…
— Ты говоришь не обо мне. Это глупая выдумка, твоя фантазия. Пора тебе повзрослеть, Фредерик.
И тут она увидела, как изменилось его лицо. В его глазах что-то сверкнуло, выражение, которому она не могла подобрать слова, а потом угасло, пропало, и она подумала: в этот миг что-то умерло. Она протянула ему руку, но было поздно.
— С этим мы покончили, — проговорил он спокойно, вставая и беря свою трость. — И вообще, думаю, этого достаточно.
Она тоже встала и шагнула к нему. Но он вышел, не взглянув на нее, не произнеся больше ни слова.
В ту ночь, когда Салли сидела перед догоревшим камином и писала, писала, одно за другим, письма Фредерику, с отчаянием сознавая, что слова ложатся на бумагу также трудно, как и произносятся вслух, и, наконец, сдалась, уронила голову в колени и расплакалась; когда Фредерик заполнял страницу за страницей своими соображениями и догадками, а потом рвал их все подряд и начинал возиться с новой американской камерой, пока, потеряв терпение, не задвинул ее подальше в угол; когда Вебстер Гарланд и Чарльз Бертрам сидели и курили, и пили виски, и толковали обо всем на свете — о желатине, коллодии, калотайпах, механизмах затворов и негативах на светочувствительной бумаге; когда Джим, чуть не рыча от боли и совсем обессилев от любви, пропускал мимо ушей сигналы и дергал не те канаты, и ронял ящики, и покорно, с потерянным видом стоял перед режиссером, осыпавшим его бранью; когда Нелли Бад лежала без сознания на узкой кровати, рядом с которой стоял стул с цветами Фредерика; когда леди Мэри сидела, тихая, безукоризненная и печальная, за нескончаемым обедом; когда Чака видел во сне Салли, и охоту, и зайцев, и опять Салли, — в Сохо некий человек, постучав в дверь, спокойно ждал, когда его впустят в дом.
Это был молодой человек, проворный, сильный и решительный. На нем был вечерний костюм, словно он только что покинул званый обед или оперу, в руке он держал трость с серебряным набалдашником, которой легонько постукивал по ступеньке в ритме популярной песенки.
Вскоре дверь отворилась.
— А-а, — произнес мистер Уиндлсхэм. — Входите, входите.
Хозяин отстранился, давая возможность гостю пройти. Это был офис, которым мистер Уиндлсхэм пользовался для таких дел, которые не должны были как-то связываться с «Балтик-Хаус». Он тщательно запер дверь и провел молодого человека в теплую, хорошо освещенную комнату, где, поджидая гостя, читал роман.
 
— Пальто и шляпу, мистер Браун?
Мистер Браун отдал то и другое хозяину и сел, равнодушно поглядев на открытую книгу. Мистер Уиндлсхэм заметил его взгляд.
— «Как мы теперь живем», — сказал он. — Энтони Троллопа.  [59] Увлекательная книжка о финансовых спекуляциях в мире литераторов и издателей. Вы любите романы, мистер Браун?
— Не, нащет чтения я не очень, — сказал мистер Браун.
У него был странный акцент, мистер Уиндлсхэм никак не мог соотнести его с каким-нибудь сословием или районом, какие были ему ведомы. Мистер Браун говорил так, как заговорят люди в будущем: сто лет спустя такая речь станет обычным явлением, но нельзя же было ожидать, что мистеру Уиндлсхэму это могло быть ведомо.
— Не, время для книжек вроде как не хватает, — продолжал он. — Мне бы классный какой мюзик-холл, это всегда пожалста…
— Ах, да, мюзик-холл. Ну а теперь к делу. Вас мне рекомендовали, отменно рекомендовали, и не в последнюю очередь за то, что вы действуете самостоятельно и осмотрительно. Надеюсь, мы можем беседовать с полной откровенностью. Как я понял, вы убиваете людей.
— Это точно, мистер Уиндлсхэм.
— Скажите, убить женщину труднее, чем мужчину?
— Не-а. Женщина по природе своей вроде как не такая быстрая и сильная, как мужчина, верно?
— Я спросил не совсем про это… Ну ничего. Многих ли вы убили, мистер Браун?
— А вам зачем это знать?
— Я хочу лично увериться в данных вам рекомендациях.
Мистер Браун пожал плечами.
— Двадцать одного, — сказал он.
— Истинный профессионал. Каким же методом вы обыкновенно пользуетесь?
— Да разными. Как все сложится. Если есть выбор, по мне самое клевое дело — нож. Работа с ножом — это вроде как мастерство.
— А для вас это важно — мастерство?
— Я горжусь своей работой, как любой профи.
— Совершенно верно. Сейчас на меня работают двое, которым, к сожалению, до профессионализма весьма далеко; я никогда не мог бы доверить им такую работу, как эта. Скажите, каковы ваши планы на будущее?
— Что ж, у меня есть свои амбиции, мистер Уиндлсхэм, — сказал молодой человек. — В Лондоне, да и на континенте работенка, ясное дело, постоянная, но не так чтоб значительная. Я так кумекаю: мое будущее — за океаном. Американцев я уважаю, бывал там пару раз. Мне по нраву тамошний люд, нравится их житуха. Думаю, там у меня дела пойдут что надо. Бабок я прикопил малость. Мой гонорар за это дельце кое-что добавит в кубышку. Еще несколько таких заказов, и — только меня здесь и видели. А почему вы спрашиваете? Вашей… э-э… фирме вскорости может понадобиться профи вроде меня?
— О, я полагаю, да, — сказал мистер Уиндлсхэм, и его очки в золотой оправе сверкнули.
— И кто клиент? — осведомился мистер Браун, вынимая записную книжку и карандаш.
— Молодая женщина, — сказал мистер Уиндлсхэм. — С огромной собакой.
  
Глава тринадцатая
 
Великая новая деятельность на благо всего человечества
 
Салли проснулась подавленная и несчастная. А утро, как назло, выдалось скорее апрельское, чем ноябрьское: прозрачное, сияющее и теплое, с редкими перистыми облаками в просторном голубом небе. Она позавтракала с Изабел — бекон, яйцо, поджаренный хлеб — и, оставив ее с Чакой, отправилась на Масуэлл-Хилл.
Миссис Сэддон из Кромвел-гарденс оказалась приятной дамой лет сорока; она пригласила Салли в свою маленькую гостиную и горячо порадовалась, услышав, что ее ученица, мисс Льюис, в Лондоне.
— Ах, какая это была талантливая девочка! Надеюсь, она непременно зайдет повидаться со мной… Итак, чем я могу помочь вам, мисс Локхарт?