Дорогое удовольствие (СИ)

Все мои опасения, страхи, переживания смешиваются воедино и обрушиваются на меня, подобно девятому валу. Утаскивают глубоко, под толщу булькающей жижи, которая заливается мне в легкие, мешая жить и дышать.
Как мне спокойно сидеть на месте, зная, что мой любимый мужчина находится в закрытом пространстве с той, которая, возможно, когда-нибудь его у меня отнимет? Воспаленный мозг одну за другой генерирует сценки, в которых Астахова сидит у Пеплова на коленях или, того хуже, целует его.
До боли в пальцах стискиваю лежащий передо мной дырокол и, окинув взглядом собственные руки, замечаю, как сильно они дрожат. В данную секунду я ощущаю себя на грани сердечного приступа: грудь теснит от нехватки воздуха, холодный пот прошибает тело, голова кружится.
Нет, если я и дальше буду бездействовать, меня и впрямь хватит удар! Я так много времени пребывала в неведении, и вот сегодня моему хладнокровию пришел конец. Оно взорвалось, исчезло, осыпалось прахом, и теперь я готова заглянуть в лицо жестокой правде. Пускай набрасывается на меня. Пускай вонзается острыми когтями мне в кожу.
Фас.
Плохо отдавая себе отчет в происходящем, подношу к уху внутренний телефон и набираю бухгалтерию, не забыв ввести добавочный номер Айгуль. Когда в трубке раздается ее непринужденное «алло», я делаю глубокий вдох и, призывая на помощь остатки своего спокойствия, говорю:
– Слушай, а тебе подпись Пеплова на договоре с «Интегро» как скоро нужна?
– Ну, до послезавтра терпит, а что? – отвечает приятельница и тут же настороженно добавляет. – Только не говори, что наш принц умотал в командировку и мы опять остались с носом?
– Нет-нет, я сегодня же попрошу его подписать, – отзываюсь я, по-прежнему терзая ни в чем не повинный дырокол. – Чтоб как в прошлый раз не получилось.
– А, а ну давай, я только за, – облегченно выдыхает Айгуль. – А то я уж напряглась раньше времени.
Повесив трубку, извлекаю из кипы бумаг необходимые мне документы и решительно выхожу из-за стола. Ощущения странные и противоречивые, но отступать я не собираюсь. Пора сорвать пластырь, и плевать, что это может доставить мне адскую боль.
Останавливаюсь у двери, ведущей в кабинет Пеплова, и тихо барабаню костяшками об темное дерево. Если он там целуется с этой Сашей, то пусть у них будет время оторваться друг от друга. Я хоть и жажду правды, но тыкаться носом в ее отвратительное нутро совсем не хочется.
Еще одна томительная секунда – и я захожу в кабинет. Пеплов сидит в своем просторном кожаном кресле, а Астахова, оперевшись бедром на край его стола, пристроилась рядом. Судя по их расслабленному виду, перед моим приходом они вовсе не целовались и даже не касались друг друга…
Но вот поза девушки все равно не внушает мне доверия. Слишком уж она непринужденная, слишком маленькое расстояние между ними. Зная Антона, я с уверенностью могу сказать, что он ни за что бы не разрешил постороннему человеку вот так полусидеть на его столе, да еще и столь близко.
Взгляд Пеплова неспешно перемещается ко мне и, к своему ужасу, я не наблюдаю в нем ни капли смущения, ни грамма раскаяния. Он все такой же прямой и спокойный, словно ничего экстраординарного сейчас не происходит.
– Слушаю тебя, Камила, – и голос звучит на удивление обыденно.
– Нужна ваша подпись на договоре, – говорю я, приближаясь. – Бухгалтерия торопит.
– Оставь здесь, – Антон кивает на свой стол. – К вечеру подпишу.
– Хорошо, – осторожно кладу бумаги на указанное место, боковым зрением подмечая, как Астахова в нетерпении покачивает ногой.
Неужели мое вторжение им помешало?
– Что-то еще? – интересуется Пеплов, и я наконец замечаю то, что еще несколько мгновений назад было скрыто от моих глаз.
Оказывается, он нервничает. Тоже нервничает. Но, в отличие от меня, очень хорошо умеет владеть собой.
А сейчас его выдают пальцы. Точнее их побелевшие от напряжения кончики. На первый взгляд кажется, что рука Антона спокойно лежит на столешнице, но на самом деле она давит на нее. Неестественно и чересчур сильно.
 
Это наблюдение окончательно выбивает почву у меня из-под ног. До сих пор непоколебимость Пеплова была монументальной основой моего внутреннего покоя. Благодаря ей я могла убеждать себя в том, что беспокоящие меня подозрения – лишь домыслы, не имеющие подтверждения.
Но теперь… Теперь все изменилось. Раз Антон нервничает, значит, на то есть серьезная причина. Причина, которая ставит по удар все мое будущее.
– Нет, это все, – дрожащим от зарождающихся слез голосом отзываюсь я, уже даже не пытаясь выглядеть равнодушной.
Мне больно. Чертовски больно. И я больше не вижу смысла это скрывать.
  
Глава 40
 
Астахова покидает кабинет Пеплова через одиннадцать минут и двадцать семь секунд после того, как я занесла ему на подпись документы. Через одиннадцать долбанных минут, в течение которых я горю заживо в адском пламени своих оживших страхов.
Она пересекает приемную быстрым и уверенным шагом, даже не глянув в мою сторону и, само собой, не попрощавшись. Провожаю глазами ее точеную фигуру и до соленого закусываю щеку с внутренней стороны.
Я не испытываю ненависти, нет… Мне просто дико, до трясучки страшно. Будто я – серенький зайчишка, а Саша – хищная львица, которая в скором времени разорвет меня куски. Метафорические, конечно, но все же.
Опираясь на столешницу, поднимаюсь на ноги, и медленно, словно боясь потерять равновесие, двигаюсь в сторону двери, которую последние одиннадцать минут гипнотизировала с отчаянием летчика, чей самолет внезапно лишился обоих двигателей.
Идти ужасно не хочется, да и сил с каждой секундой становится все меньше, но я отчетливо осознаю, что дальше бежать от проблем мне просто некуда. Я в тупике. Основательном и беспросветным. Единственный выход – крушить стены, которые последний год я так старательно возводила. Другого пути просто нет.
– Антон, можно? – открываю дверь и тут же выхватываю взглядом Пеплова.
Он сидит почти в той же позе, что и в прошлый раз, только теперь на его лице лежит вполне различимая мрачная тень. Антон больше не пытается сделать вид, что все в порядке, не изображает безразличие. Он выглядит, как человек, до крайности уставший и изможденный. Под глазами – темные круги от недосыпа, острые скулы выдаются сильнее обычного, а в смоляном взгляде читается апатия.
Почему я раньше не замечала столь очевидных признаков выгорания? Очевидно же, что он на пределе. Измотан до краев. Но, как ни странно, эта мысль посещает меня впервые. Наверное, я просто слишком сильно зарылась в собственные переживания и перестала замечать что-то еще…
– Да, проходи, садись, – кивает Пеплов, и по его тону становится ясно, что он прекрасно знает, зачем я явилась.
Все-таки я для Антона ни разу не загадка. Все мои мысли и чувства на поверхности. Он считывает их мгновенно и без малейших усилий. Как жаль, что я не могу похвастаться тем же по отношению к нему.
– Нам пора поговорить, – тихо произношу я, садясь в кресло напротив его стола. – Давно уже пора.
– Я тебя слушаю, – он вновь кивает, как бы демонстрируя, что полностью открыт для диалога.
Комкаю ткань юбки, перебирая в голове все подходящие для данной ситуации фразы, но все они звучат банально, фальшиво и не отражают даже сотой доли тех эмоций, которые бушуют во мне.
– Во-первых, я бы хотела поблагодарить тебя за твою доброту и щедрость, – в итоге я просто решаю говорить первое, что приходит на ум. Не анализируя и не оценивая правильность собственных слов. Пусть идет, как идет. – Перечислять все не буду, но ты и так знаешь, что сделал для меня много. Очень много. Гораздо больше того, на что я рассчитывала.
Я делаю небольшую паузу, чтобы перевести дыхание. На Пеплова по-прежнему не смотрю, буравя взглядом шов оверлок на подоле юбки. Он меня не перебивает, терпеливо ожидая продолжения моей речи.
– Во-вторых, я хочу признаться, что последнее, а, может, даже все время, проведенное с тобой, я вела себя трусливо. Боялась потерять то хрупкое, что есть между нами, и это загнало меня в угол, – издаю горестный вздох. – Но продолжать в том же духе я просто не могу. Мне нужно многое понять, и я прошу тебя быть честным.