Семь лет между нами (ЛП)

Но это было неправдой. Не могло быть правдой.
— Я… я должна идти, — пробормотала я, хватая сумку у дивана. — Когда вернусь, чтобы тебя тут не было. Иначе… иначе.
И я убежала.
5
Совместное владение
Я вышла из лифта, хватая ртом воздух, снова и снова, пытаясь ослабить сдавившую грудь. Попыталась успокоиться. Дыши.
Я в порядке, я в порядке…
Я в порядке…
— Клементина! Доброе утро! — поприветствовал меня Эрл, приподнимая кепку. — Сегодня немного моросит… Что-то случилось?
  
Да, хотелось сказать мне. В моей квартире посторонний.
— Просто решила немного прогуляться, — быстро ответила я, изобразив улыбку, которая, надеюсь, говорила, что всё в порядке, и поспешила выйти в серое утро. Было душно, влажность липла ко мне, словно вторая кожа, а город для половины десятого утра гремел слишком громко.
Я заснула в одежде со вчерашнего дня — осознание пришло внезапно. Поправила блузку, завязала волосы в крошечный хвост и надеялась, что тушь под глазами не растеклась слишком сильно. Даже если и так, в этом городе наверняка найдутся люди, выглядящие хуже.
Город, который никогда не спит.
Почему я не сказала Эрлу про мужчину в своей квартире? Он мог бы подняться и выгнать его…
Потому что ты веришь в эту историю.
Моя тётя умела рассказывать истории, и одна из них крепко засела у меня в голове.
У её квартиры были свои странности: голуби на кондиционере не улетали, поколение за поколением; седьмая дощечка в гостиной скрипела без всякой причины; и ни в коем случае нельзя было включать кран и душ одновременно.
— И, — сказала она однажды с важностью, тем летом, когда мне исполнилось восемь, и я думала, что знаю, в чём магия этой квартиры, но ошибалась, — она изменяет время, когда меньше всего этого ждёшь.
Как страницы книги, связывая пролог со счастливым финалом, эпилог с трагическим началом, два центра, две кульминации, две истории, которые никогда не встретились бы в реальном мире.
— В один момент ты находишься в настоящем, в коридоре… — она указала на входную дверь, будто повторяя уже пройденный путь, прокладывая его по карте своей памяти, — …а в следующий — открываешь дверь и скользишь во время, в прошлое. Семь лет назад. — Затем, тише: — Всегда на семь лет.
В первый раз, когда она рассказала мне эту историю, сидя в своём кресле цвета яйца малиновки, с сигаретой Мальборо в руке, она поведала только хорошее. Мне было восемь, впереди было целое лето с тётей.
— Лет двадцать назад, задолго до твоего рождения, лето было знойным, и на город надвигалась гроза. Небо разрывали молнии…
Моя тётя умела рассказывать. Всё, что она говорила, хотелось верить, даже когда я уже начинала понимать, что Санта-Клауса не существует.
По её словам, она только что купила эту квартиру, и моя мама помогала ей переезжать. Коробки с вещами были сложены вдоль стен, на боках аккуратным, размашистым почерком обозначено содержимое: «кухня», «спальня», «музыка».
Она только что завершила карьеру в The Heart Mattered, бродвейском шоу, где играла главную роль. Ей было двадцать семь, и все удивлялись, почему она больше не хочет выходить на сцену.
Квартира была пустой. Как комната без книг. Риэлтору удалось достать её по дешёвке — продавец спешил избавиться от неё, но тётя не из тех, кто упустит выгодную сделку. Она пошла за продуктами (и вином) — не собиралась встречать первую ночь в новом доме, спать на надувном матрасе без хотя бы кусочка бри и бокала мерло.
Но когда она вернулась, что-то было не так.
В гостиной не оказалось коробок. И квартира была обставлена.
Повсюду стояли цветы, на стенах висели пластинки старых групп, под окнами громоздился огромный проигрыватель.
Она решила, что просто перепутала дверь, и развернулась, чтобы уйти…
Но нет. Это была В4.
Она вернулась внутрь, и вся мебель была на месте.
Как и странная молодая женщина, сидевшая на подоконнике с открытым окном, впуская редкий ветерок, способный хоть немного смягчить нестерпимую летнюю жару Нью-Йорка. Влажность висела в воздухе, тяжёлая, липкая, а в небе не было и следа той грозы, которая ещё мгновение назад должна была обрушиться на город.
Её длинные бежевые шорты были на размер больше, чем нужно, а майка настолько пёстрая, что её место было где-то в выпуске Jazzercise. Светлые волосы собраны в хвост ярко-синей резинкой, а в руках — крошки хлеба, которыми она кормила двух голубей, негромко что-то напевая им. Когда же она заметила мою тётю, то быстро затушила сигарету в хрустальной пепельнице и приподняла густые брови.
Как говорила моя тётя, это была самая красивая женщина, которую она когда-либо встречала. Солнечный свет окутывал её, словно нимб. Именно в тот момент она и влюбилась.
(— Ты всегда знаешь, — однажды шёпотом сказала мне тётя. — Ты всегда знаешь тот самый миг, когда падаешь.)
Женщина посмотрела на неё с лёгким замешательством, а затем…
— Ах, ну вот, снова это произошло.
— Что произошло? Что происходит? Кто вы? — тётя растерялась.
Она была уверена, что зашла в свою квартиру. У неё не было времени разбираться в чём-то подобном. Жара уже раздражала её, мокрые от дождя балетки липли к ногам, а молоко нужно было поставить в холодильник, пока оно не испортилось.
Женщина улыбнулась.
— Это немного странно, но, кажется, вы из тех, кто может в это поверить.
— Я настолько наивной кажусь?
Незнакомка округлила глаза.
— О, я совсем не это имела в виду. Вы только что переехали, верно? В Монро? Оно ведь до сих пор так называется?
— А почему должно называться иначе?
Женщина прижала палец к губам, задумчиво постукивая по ним.
— Вещи меняются. Меня зовут Вера, — сказала она, протягивая руку. — Я здесь жила.
— Жила?
— Технически, для меня — всё ещё живу.
Улыбка Веры стала шире, и она кивнула на пакет с продуктами в руках у тёти.
— Можете поставить их в холодильник. Я как раз собиралась приготовить летнюю феттуччине. Если останетесь, я всё объясню.
Тётя, сбитая с толку, быстро развернулась и направилась к выходу.
— Абсолютно нет.
Она спустилась вниз и позвала управляющего. Тот открыл дверь — ту самую, из которой она вышла. В4. Она не ошиблась.
В квартире её встретили картонные коробки. Управляющий заглянул внутрь для уверенности, но не нашёл никакой незнакомки. Ни мебель, ни проигрыватель, ни цветы — ничего, что тётя видела минуту назад.
Она не видела эту женщину снова несколько месяцев.
К тому времени тётя уже не спала на полу. Она купила кресло цвета яйца малиновки и поставила его в угол гостиной. В её холодильнике теперь всегда было вино и сыр, а на кухонном столе лежал раскрытый путеводитель по Малайзии.
Она вышла из квартиры буквально на секунду — забрать посылку из почтового ящика. А когда вернулась и снова открыла дверь, оказалось, что она опять попала в ту самую странную квартиру. С пластинками на стенах, с цветами, заполнившими весь подоконник и столешницы.
Та же самая женщина, только теперь с коротко остриженными волосами, лениво развалилась на старом потёртом диване, вышедшем из моды ещё в шестидесятых. Она взглянула на тётю поверх экземпляра Джейн Эйр и тут же села ровнее.
— О, вы вернулись!
Вера явно была рада её видеть.
Что показалось тёте странным. После того, как она разрушила свою карьеру, люди смотрели на неё в лучшем случае с недоумением, в худшем — с лёгким презрением. Она не знала, что делать. Уйти? Снова позвать управляющего?
(— Очевидно, в этот раз я этого не сделала, — фыркнула тётя, отмахиваясь. — Он даже с крысами у меня справиться не мог. А я всерьёз думала, что он вытолкает целого человека из моей квартиры? Абсурд.)
  
Вместо этого тётя приняла приглашение Веры на феттуччине — блюдо, которое никогда не было одинаковым дважды. Вера не измеряла ингредиенты, и наблюдать за ней на кухне было всё равно что наблюдать за ураганом в человеческом обличье. Она везде и всюду, вытаскивала из шкафов что-то, что приходило в голову на ходу, бросала это на стол, забывала про кипящую кастрюлю на плите, в последнюю секунду решала сделать салат (но какой соус?) и при этом рассказывала тёте абсолютно невозможную историю.