"Фантастика 2024-45". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

— Будь моя воля, — уже не в силах кричать, сквозь зубы цедил следователь, — я бы тебя, подонка… вот этими руками задушил, — он потряс ручищами над столом. — Да знаешь ли ты, гад, что того заявления, которое девушка честная, тебя подонка не испугавшаяся, написала, вполне достаточно, чтобы тебя посадить. Это я все, мразь вонючая, для твоей же пользы стараюсь, чтобы тебе за чистосердечное признание, говнюку, меньше дали. Ну! Будешь говорить?!
Постепенно успокоившийся Николай Степанович снова начал распаляться, потеть, пучить глаза…
— Колись, па-д-ла!! — орал он на Илью, находящегося в предобморочном состоянии. — Сволочь! Тварь! Га-ди-на!! Все, убью сейчас тебя!!
Он вытер со лба пот, нажал кнопку звонка, вмонтированную в стол, тут же вошел милиционер, который привел Илью.
— Уведи эту мразь. Иначе я его сейчас угроблю, падлу!
На трясущихся ногах Илья вслед за милиционером пошел в камеру.
«Какой страшный человек, — думал он. — Какой страшный».
За время разговора Илья даже вспотел. В камере никого не было.
— А где? Тут были… — он не мог подобрать от волнения слов.
— Выписали их, чтобы баланду тюремную не расходовать. Выписали бомжей домой, в подвал, — уходя, сказал охранник и закрыл дверь.
На табуретке стояла алюминиевая миска с чем-то жидким и дурно пахнущим.
«Боже мой! — Илья сел на койку и обхватил голову руками. — Боже мой! Может быть, повеситься?»
Он поискал глазами крюк, но не нашел, да и не на чем было. Хотя раньше он слышал или где-то читая, что японские самураи, попав в плен, совершали над собой харакири без ножа: откусывали себе язык и умирали от потери крови. Но Илья кусать свой язык не захотел. Положение казалось ему безвыходным. Он постарался вспомнить вчерашнюю ночь, но потом плюнул.
Минут через десять снова открылась дверь, и тот же охранник бесстрастно сказал:
— Насильник, давай на выход.
— К следователю?..
Илья побледнел и, еле переставляя ноги, двинулся вслед за милиционером. Он приготовился к худшему — следователь не выдержит напора ненависти к Илье и все-таки начнет его жестоко бить.
Илья повернул к левой двери, но снова ошибся — его ввели в правую. За столом сидел доброжелательный Миша Плюхин и улыбался ему, как родному. У Ильи отлегло от сердца. Слава богу!..
— Ну садись, дорогой. А ты чего такой бледный? — искренне встревожился Миша.
— Да, меня следователь ваш вызывал. Этот Николай…
— Николай Степанович, что ли? Как?! Я же ему сказал, что дело твое беру. А этот придурок сам решил тебя вызвать. Да пошел он, козел! Ты ему, Илюха, ничего не говори. Он только орать да морды бить умеет, — Миша со злостью посмотрел на Дверь. — Ты его посылай к едрене фене! Понял?! Ну ты чего, вспомнил?! — Миша опять расплылся в улыбке. — Ну, давай, рассказывай, рассказывай…
Он потер руки.
— Миша, знаешь, я ведь честно ничего не помню, — виновато улыбнулся Илья, ему не хотелось разочаровывать такого хорошего парня.
— Ну, Илюха, елки! Ты пойми, без твоего воспоминания я ничего сделать для тебя не смогу. Вон этот придурок, — он кивнул на дверь, — возьмет тебя и посадит, на фиг! А за что?! За что тебя сажать, а?!
— Не за что.
— То-то и оно, что не за что. За то, что на тебя эта дура заявление написала. Вот дуры-бабы, счастья своего не понимают. Нужно было расслабиться и получить удовольствие. Правда?! Ну так что? Отдавать твое дело этому живодеру?!
— Не нужно. Ну, может, что-нибудь сделать можно?
— Ну хрен с тобой, Илюха. Жалко, конечно, что ты не вспомнил. Ну обещай, что вспомнишь. Придешь из дома и расскажешь. Ну обещаешь?! Понравился ты мне, так что я сам за тебя сочинил. Раз ты в этом сочинительском деле слаб, я все за тебя сделал: у меня в школе поэтому всегда пятерки были.
Миша протянул Илье мелко исписанный листок бумаги.
— Тут не очень разборчиво…
— Да чего там разбирать. На, подписывай, и до свидания.
Он протянул ручку, Илья взял ее. Некоторое время он читал, старательно разбирая слова, спрашивая значение некоторых из них у Миши. Изумляясь все больше и больше. В признании говорилось о том, что он, Илья, напившись для смелости, подстерег жертву около подворотни с целью изнасиловать с извращением, напал на нее, зажимая рот, потащил за гараж… Ну и прочая чушь. В конце Илья чистосердечно раскаивался в содеянном и обещал больше никогда такого не делать.
 
— Слушай, Миша, ведь тут чушь какая-то написана. Ведь такого не было. Не поджидал я ее заранее. Я ж не помню ничего.
Он положил бумагу на стол.
— Да как не было? У меня ведь заявление этой дуры есть. Да пойми, это ж не изнасилование, это попытка. Ты что, дурень?! Разницы не понимаешь?! Попытка — это что? Тьфу! Это все равно что желание. А сколько я баб за день желаю?! Во, сколько! — он маханул ребром ладони по горлу. — Так что подписывай смело. Если б изнасилование совершилось, я понимаю. А тут попытка! Тьфу! Ну ладно, я тут кое-что вычеркну. Ну то, что уж слишком — замечтался, знаешь ли, будто ты с извращением хотел. Ну я понимаю, конечно, хотел, кто ж не хочет-то?! Но чтобы уж слишком не было. Вот, вычеркиваю, — он, действительно, чиркнул пару раз в листке. — Ну, а остальное туг вполне прилично.
Он скова протяну я листок Илье. Тот посмотрел в него бессмысленно.
— Нет, я не могу его подписывать, — сказал он негромко.
Еще долго Миша уговаривал Илью подписать его сочинение, уверяя его, что это единственный его шанс, но Илья тупо стоял на своем, не помышляя о выгодах, которые сулило чистосердечное признание. Разговор длился около двадцати минут. Порой Илья думал, что в словах Миши есть здравый смысл, и рука дергалась, чтобы поставить подпись, но он вовремя передумывал.
— Ладно, иди пока. Не понимаешь ты, Илюха, своей выгоды. Но ты мне нравишься. И я тебя понимаю. Ох, как понимаю!
Илья вернулся в пустую камеру в совершеннейшем расстройстве и сидел на койке, глядя перед собой. Голова уже не болела, но похмельная тоска угнетала душу. Он уже сожалел, что не подписал признания. Но как это все так неудачно сложилось? Как?! Неужели он мог воспылать к женщине такой страстью, что попытался изнасиловать ее? Какой позор! Какой стыд! Что теперь подумает о нем женщина, которую он по-настоящему любит? Нет! Лучше повеситься, чем терпеть такие муки. Этак совесть окончательно загрызет. Но что теперь делать? Подписывать или нет?!
Илья прекрасно понимал, что если подпишет признание — ему точно конец. Тем более что все существо его восставало — он не мог поверить, что способен на изнасилование. Он не знал, но чувствовал какой-то подвох в этом деле. Но в чем он? Если у них уже есть заявление потерпевшей, то его, конечно, достаточно для того, чтобы Илью осудить. Тогда для чего от него так активно требуют признания? То, что Миша заодно с Николаем Степановичем, Илья понял, прочитав «свое признание» в сочинении следователя. По тюрьмам Илье хоть и не приходилось скитаться, но фильмы-то он смотрел и понимал, что сейчас его раскручивают на признание.
Заскрипели петли.
— Насильник, к следователю.
«Ничего не буду подписывать, пусть хоть бьют», — твердо решил Илья, выходя из камеры.
— Ну что, гадина! Вспомнил?! — встретил его грозный Николай Степанович.
— Да нет, не могу я ничего вспомнить, — мгновенно слабея от излучаемой ненависти, проговорил Илья негромко.
— Еще и не помнишь ни черта. Скотина! Ну я тебе напомню. Подонок гнусный. — Его полное лицо вздрагивало от чрезмерной ненависти. Следователь достал из стола лист бумаги. — Я тебе напомню. Я за тебя, подонка, здесь все напишу. И только, сволочь, мне не подпиши, — сквозь зубы цедил он. — Я из тебя отбивную сделаю.
Он качал писать, читая вслух то, что записывал. После перечисления анкетных данных он продолжат:
— Я подстерег заранее уже не первую выбранную мной жертву с целью изнасилования. После этого я намеревался убить жертву с особой жестокостью и, расчленив на куски, бросить в канализационный люк. Для этого заранее я приготовил топор и два острых ножа. С детства меня привлекали сексуальные извращения и убийства…