Когда родилась Луна (ЛП)

― Готов поспорить, ты жалеешь, что не солгала о своих намерениях, когда я предложил освободить тебе руки, ― хмыкает Каан.
― Ты даже не представляешь, ― бормочу я, жалея, что у меня нет запасной одежды, чтобы содрать с себя эту тунику. Наконец-то покончить с этой царапающейся одеждой.
Мыло выскальзывает у меня из рук как раз в тот момент, когда я собираюсь засунуть его под ткань, и я со стоном принимаюсь тереть лицо и волосы, распутывая свои густые, спутанные пряди впервые за… долгое время.
  
Я так сосредоточена на том, чтобы вымыть волосы, что у меня уходит слишком много времени, чтобы заметить неприятное ощущение, щекочущее мою кожу и делающее ее шершавой.
Я хмурюсь.
― Эта вода покалывает.
― Опускайся ниже, ― говорит Каан и отклоняется назад, позволяя водопаду снова омыть его голову. Взмахом обеих рук он откидывает с лица волосы длиной до плеч, а затем проводит ими по бороде. ― Она обладает целебными свойствами.
Что ж, это удобно.
Он идет через бассейн к берегу, капли воды покрывают его красивое тело. Я делаю, как он сказал, мне нужны силы, если я хочу сбежать, когда представится возможность, и опускаюсь так низко, что рябь, которую он создает, перекатывается через мои плечи.
Он достает маленький сверток, который оставил на берегу, и ослабляет кожаный шнурок. Он роется в содержимом, пока не находит пару зубцов, мое сердце подскакивает к горлу.
Черт, я и забыла о них.
Я погружаюсь так низко, что вода доходит мне до подбородка, и поспешно отступаю назад, не сводя с него прищуренных глаз ― этот суровый взгляд теперь пронзает меня, как пара наконечников стрел.
― Если ты воткнешь их в меня, я ударю тебя коленом по яйцам.
― Это лучше, чем быть зарезанным, ― говорит он, пробираясь сквозь воду.
― Ты точно пожалеешь, что не умер, ― предупреждаю я сквозь стиснутые зубы, хотя вся моя уверенность улетучивается в тот момент, когда моя спина сталкивается с каменной стеной, окаймляющей эту сторону бассейна.
Черт.
― Есть только одна вещь, которая может вернуть меня в то мрачное место, ― бормочет он, и в его словах звучит такая искренность, что мое сердце смягчается, а какая-то непримиримая часть внутри меня замирает.
Слушает.
Заинтересовывается.
― И я никогда не позволю этому случиться снова, ― заканчивает он, придвигаясь ближе и глядя на меня так, словно я мешаю ему в осуществлении этого. Это странное обещание, которое он, кажется, дал самому себе.
― Какое отношение это имеет к гвоздю в моем плече?
― Прямое, ― рычит он, хватает меня за ворот и притягивает к себе. Тем же движением я опускаю связанные руки вниз, сжимаю в кулаках его нижнее белье и удерживаю его именно там, где мне нужно, ― мое колено готово подняться и впечататься прямо в его яйца. Учитывая размеры моей цели, я более чем уверена в своих шансах нанести сокрушительный удар.
Мы оба замираем, между нами разливается энергия, от которой каждая клеточка моего тела дрожит.
Его взгляд смягчается, и он глубоко вздыхает, дуновение воздуха ощущается на моей коже.
― Это была долгая поездка. Я не буду развязывать твои запястья, потому что у меня нет настроения зашивать себя этим сном, а ты не сможешь вынуть гвоздь из собственного плеча. Он слишком глубоко застрял в кости.
Я открываю рот, чтобы возразить, но он прерывает меня.
― Твои губы уже бледнее, чем обычно, а сердце бьется быстрее. К следующему восходу у тебя будет жар, ты будешь чувствовать себя вялой, неповоротливой. К следующему дею ты умрешь.
Я хмурюсь.
Я не чувствую запаха инфекции, который он уловил. И, к несчастью для нас обоих, «доверие» ― не то слово, которым я охотно пользуюсь.
― Так как это будет? Легкий путь или трудный? Я бы предпочел не припирать тебя к стене, если могу этого избежать, но, конечно, сделаю это, если не останется другого выбора.
Я выдерживаю его горящий взгляд и не отступаю, сжав кулаки и преисполнившись гордости.
Не то чтобы я не хотела вытащить гвоздь. Я хочу. Просто я бы предпочла сделать это сама. В тот момент, когда ты позволяешь своему похитителю просунуть оружие сквозь щели в твоей броне, ты уже разрезан, кишки вываливаются наружу.
Сердце слабеет.
Ты умираешь.
― Ты не можешь быть сильной, если ты мертва, ― бормочет он, настолько тихо, что даже Клод с трудом слышит его.
Я вздыхаю, его непоколебимая логика словно бьет меня по спине.
Я ненавижу ощущение, когда ломаются мои позвонки, но я ослабляю хватку на его нижнем белье и поворачиваюсь, прижимаясь щекой к замшелому камню, наблюдая, как журчащий водопад стекает по расщелинам.
― Откуда ты знаешь о целебных свойствах бассейна? ― Спрашиваю я, пытаясь отвлечься от того факта, что только что уступила этому мужчине и приняла его помощь.
Опять.
Это раздражает.
Я уверена, что он копит все оказанные мне услуги, готовясь запихнуть их мне в глотку при удобном случае. Например, когда ему понадобится когонибудь задушить или разделать. Или что-то еще, о чем я пока не задумывалась.
Возможности безграничны.
Каан прочищает горло, спуская ворот туники с моего раненого плеча.
― Я провел большую часть своей юности и некоторые более поздние периоды своей жизни как воин клана Джокулл. Они всегда жили вблизи этих гор, а недавно заняли кратер, образовавшийся в результате падения луны саберсайта, Орва.
Я хмурюсь, его шрамы внезапно обретают гораздо больший смысл…
― Я пробирался сюда во время сна, отмокал, пока не переставал истекать кровью, а потом возвращался обратно до восхода Авроры.
― Ты ― король, ― бормочу я, пока он вводит свои зубцы в мою рану, заставляя все нервы под моим языком трепетать. Следующие слова вырываются сквозь стиснутые зубы. ― Почему… ты провел большую часть… своей юности в… клане воинов?
― Потому что мой Пах отправил меня туда, когда мне было девять лет, после того как выяснилось, что я могу слышать только Игноса и Булдера, ― бормочет он, впиваясь зубцами в мою плоть, и теплая струйка крови стекает по плечу и капает в воду. ― Сказал, что если я переживу их суровые и изнурительные методы обучения, то, возможно, заслужу его уважение.
Мое сердце болезненно сжимается.
Творцы…
Если бы этот мужчина был еще жив, я бы разрезала его от подбородка до пупка, а потом заплела его гребаные внутренности, пока он был в сознании.
― Что… с-с-случилось с… ним?
― Я отрезал ему голову, а потом скормил ее Райгану.
Слова звучат как удар по ребрам, едва не сбивая меня с ног. Заслуженно, но… ― П-почему?
― Потому что я оплакивал ту, кого очень любил. Я обнаружил, что мой Пах совершил нечто непростительное, и отомстил ему, потому что думал, что она уже не сможет. Теперь я сожалею об этом.
― Как… ее з-звали?
― Эллюин, ― бормочет он и тянет за гвоздь, вытаскивая его. Я открываю рот в беззвучном крике, уверенная, что он только что вытащил половину моего скелета через крошечное отверстие.
Твою мать. Ой.
Я поворачиваюсь, опуская взгляд на окровавленный гвоздь, зажатый между нами, Каан изучает его длину, возможно, проверяя, не сломался ли тот, пока он его доставал, ― это имя эхом отдается в моем сознании вместе с резкими толчками боли, все еще бушующей во мне.
Эллюин…
Я промываю рану водой, пока он погружает в нее гвоздь, проводя пальцем вверх и вниз по его длине.
Мой взгляд задерживается на его кулоне, я рассматриваю замысловатую форму ― два дракона обнимаются так интимно, что я думаю, не символ ли это их утраченной любви.
Волна… чего-то захлестывает меня.
Печали?
Зависти?
Нет, конечно же, нет.
― Что с ней случилось?
Его глаза встречаются с моими.
― Она умерла, ― бормочет он с такой обреченностью, что слова ощущаются как удар ножа в живот.
Он выходит из воды, достает из рюкзака свежую одежду и складывает остальное. Запихивает ноги в ботинки, хватает плащ и устремляется по каменной лестнице к Райгану, оставляя меня в ауре крови и тревоги.