«Пассажир» из Сан-Франциско
— Здесь окно открывается?
— Дерзай! — абориген показал на небольшое зарешеченное отверстие под потолком.
Фил сделал от двери ровно три шага и оказался у стены с оконцем, но открыть его даже не попытался — только взглянул сквозь туман сигаретный на туман уличный, расчерченный на квадратики металлической решеткой.
— По каким статьям проходите? — спросил щуплый без особого любопытства, скорее, просто чтобы поддержать разговор.
— Какие статьи имеете в виду?
— Да уж не газетные!
Фил не ответил, лишь вгляделся в сокамерника повнимательнее.
— Как долго здесь?
— А здесь и полдня долго, — фыркнул тот. — Завтра выхожу. Может, чего надо?
Фраза прозвучала двояко — непонятно было, имеет ли он в виду настоящий момент или завтрашнюю «волю».
— Закурить не найдется?
Щуплый достал из тумбочки пачку «Примы», спички и протянул Филу.
— Держи.
— Спасибо.
Фил закурил, сделал несколько глубоких затяжек, выпуская дым в потолок. Давно он уже не курил такой гадости. Он вообще давно не курил — но сейчас сигарета как-то соответствовала моменту. Щуплый с любопытством смотрел на мастерски выпущенные кольца.
— Москвич? — обратился к нему Фил.
— Питерский.
— Слышь, питерский, в Москве-то постоишь?
— Ты не спрашивал — я не слышал… — прошептал щуплый, таинственно показав пальцем наверх. Фил посмотрел на палец, на потолок, на дверь камеры, наклонился к уху сокамерника и гаркнул хорошо поставленным командирским тоном:
— Встать! Смирно!
Щуплый команды выполнил. Видимо, от неожиданности.
— Фамилия? — грозно спросил Фил.
— Шестаков!
Взгляд у Шестакова был ошалелый.
— Вольно… — разрешил Фил. — Хреново работаешь, Шестаков… Куришь «Приму», — Фил еще раз демонстративно затянулся, — а на пальцах следов от табака нет. Отмылся, опять же, плохо — парфюмом французским припахиваешь… А по легенде от тебя «Сашей» или лесом русским вонять должно. Да и вообще… «Неуд» тебе, Шестаков! Как говорится, приходите завтра.
Понурый Шестаков молча опустился на свою койку, так же молча взял «Приму» и закурил. Так они и курили вдвоем, лишь изредка обмениваясь мрачными взглядами.
А в кабинете у майора Дегтярева в это время раздался звонок телефона спецсвязи. Мгновенно подобравшись, как будто вышестоящие товарищи могли его не только слышать, но и видеть, Дегтярев снял трубку.
— Майор Дегтярев слушает.
— Генерал Соколов, — голос у генерала был явно недовольный.
— Здравия желаю, товарищ генерал!
— Гражданин США Филипп Маковский у вас? — осведомился недовольный генеральский голос.
— Так точно, у нас. В камере.
— С посольством связывались?
— Никак нет, с посольством еще не связывались, товарищ генерал.
— Ну и не связывайтесь. Маковского выпустить, и чтоб никто ничего не знал, — распорядился генерал.
— То есть как? — не понял Дегтярев.
— А так! Исключить утечку информации! Понял?
— Так точно, понял! — поспешил успокоить генерала ничего не понимающий Дегтярев.
— Идет спецоперация, — снизошел до объяснения Соколов. — И если вы мне ее сорвете, я лично с вас, майор Дегтярев, буду спрашивать! Я вам всем головы поснимаю!
Фила из камеры вывели прежде, чем огорченный и ошарашенный Шестаков собрался с силами произнести хоть слово. Он даже на небрежно брошенное «гуд бай» не отреагировал. Оказавшись на улице — без всяких объяснений и извинений, Фил с минуту постоял перед воротами, соображая, куда идти, потом медленно направился вверх по улице. Не успел он пройти и нескольких шагов, как рядом с ним остановилась роскошная машина. Медленно опустилось тонированное стекло, и в неверном свете теплого июльского вечера Филу предстало улыбающееся добродушное лицо толстячка.
— Рад приветствовать вас на свободе, господин Маковский.
— Благодарю. Однако, как я вижу, вы меня опередили, господин Кураев.
— Это вполне естественно. В России тоже есть адвокаты. Садитесь, господин Маковский, я вас подвезу.
— Спасибо, я и так по вашей милости засиделся. Так что, пожалуй, пройдусь.
— Прелестный каламбур, — хохотнул Толстяк — в миру господин Кураев. — Поверьте, я ценю хороший юмор. Приятно было познакомиться. Мое предложение, остается в силе. Так что думайте, господин Маковский. — Толстый достал из кармана часы, золотые, старинные, — Фил обратил на них внимание еще в их прошлую встречу — открыл крышку. Зазвучала красивая старинная музыка. Кураев полюбовался часами и засунул их обратно, поднял глаза на Фила.
— Я вас найду, — сказал тот, кивнул на прощание и зашагал дальше. Толстый немного посмотрел ему вслед, потом стекло закрылось, и машина тронулась с места.
Для того, чтобы хорошо отдохнуть, давно уже не надо ехать далеко и надолго. «Пансионат «Березки» — это как раз то место, где можно получить все удовольствия лучшего заморского сервиса, отдалившись от московской кольцевой дороги километров на тридцать». Если бы «Березки» нуждались в рекламе, она, наверное, звучала бы именно так. Но вышеназванный пансионат в рекламе не нуждался. Те, кому положено, знали о нем и так, а те, кому не положено, были здесь нежеланными гостями — точнее, гостями вообще не бывали. Ну, разве что приезжали в гости к гостям…
Сейчас посетителей в пансионате было немного, летом народ все-таки предпочитал собственные подмосковные угодья, а сюда стягивались ближе к осени, когда поплавать в бассейне с натуральной термальной водой становиться наслаждением большим, чем качаться на качелях в родном вишневом саду. Да что бассейн, минеральная вода текла тут даже из кранов — пей, не хочу, поправляй здоровье. Это было одной из причин, по которой, наезжая в Москву по делам, Сатаров предпочитал останавливаться именно здесь. Квартира в Москве у него, конечно, тоже была, но кому он нужен, этот центр — грязно, душно, пробки сплошные. А тут — плескайся себе в минеральной водичке.
Наплескавшись, Сатаров подплыл к бортику, вылез, обтерся, плюхнулся в шезлонг, налил себе свежевыжатого апельсинового сока и повернулся к сидящей в соседнем шезлонге Алевтине:
— Дура ты, дура, — продолжил он воспитательную беседу, начатую еще до заплыва. — Ты хоть понимаешь, что творишь? Когда-нибудь влипнешь так, что даже я не вытащу. И что тогда?
— Столица, — лениво отвечала Алевтина, потягивая мартини, — жизнь дорогая, сам знаешь… Зарабатываю.
— Срок ты себе зарабатываешь! — Сатаров повысил голос, благо, в бассейне никого не было, только официант у бара. Но у официантов здесь ушей нет — кому они здесь нужны, ушастые…
— Загремишь на нары лет на шесть… Тебе это надо?
— Какая трогательная забота! С чего бы это? — Алевтина покосилась на собеседника, встала, грациозно подошла к бортику, склонила голову, словно раздумывая — стоит ли портить водой — пусть даже и термальной, роскошный модельный купальник, созданный явно не для того, чтобы в нем плавали.
— А с того, что ты мне не безразлична. — Сатаров окинул ее стройную фигурку взглядом, оценивающим и в самом деле далеко не безразличным. — Сегодня ты продаешь, а завтра сама подсядешь. Тут уж — пипец! И я себе этого не прощу! — последние слова прозвучали с излишним, пожалуй, пафосом, простительным, впрочем, для человека восточного.
Алевтина обернулась, удивленно вскинула брови:
— А при чем здесь ты? Мы же теперь чужие…
— Это я тебе чужой, а ты мне… — Сатаров укоризненно покачал головой. Поднялся, подошел к девушке, отечески положил ей руки на плечи. — я бы не стал тогда тебя в Душанбе от этих ублюдков прятать… Тебя бы они точно прибили… И сейчас… — объятие из отеческого грозило перерасти в более близкое, и Алевтина отодвинулась, Вспоминать о тех временах, когда они с Тимуром были любовниками, ей не хотелось. Не из тех он был любовников, о которых приятно вспоминать. Не красавец — это ладно, а вот то, что он в постели вытворять любил… Алевтина поежилась от воспоминания. И хоть бы раз, мерзавец, поинтересовался, ей-то каково все это терпеть…