"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
— Да, да, и твой Лисовский, глава Ростеха, это никакой не Волков! — скептически покивала Югова. — Любовь к благоустройству, провинциальное происхождение, руководство крупным предприятием в советское время…
— По мотивам, говорю же — по мотивам! Не настолько мы близки с Василием Николаевичем, чтобы я, значит, разбирался в том, что он любит кушать, какие женщины ему нравятся и какую мебель он предпочитает… Всё — по мотивам, всё -домыслы и авторская фантазия. Может быть впечатления от реально существующих людей и послужили вдохновением для созданрия тех или иных персонажей, но — не более того…
В общем, мы беседовали в таком стиле: обо всем и ни о чем еще минут пятнадцать, и я даже в некоторой степени жалел Югову. Почему? Потому что ей это все еще предстояло снять с диктофона и превратить в удобоваримый текст. А такие пространные интервью, длиной записи в тридцать, сорок минут или час приводить общему знаменателю — это сущая пытка! Так или иначе — я постарался забросить несколько провокационных идей, которые должны были покушать и наши, советские граждане и литераторы, и те забугорные товарищи-партнеры-противники, кто внимательно читает советскую прессу.
В принципе, им и упоминания ARPANET, Джона Постела и стандартизацию протоколов передачи данных в «Последних временах» должно было хватить, но — машу каслом не испортишь, как сказал бы старый Гумар! Хотя, смотря какая Маша, и какое касло, конечно…
Последний вопрос от Юговой, правда, несколько выбил меня из колеи:
— Герман Викторович, — она смотрела на меня испытующе. — Вы так уверенно говорите о своей книге, как будто знаете, что она обречена на успех. Вы что, никогда не сомневались, что пишите… Э-э-э-э…
— Говно? — подхватил я. — В каком смысле — сомневаюсь? Я уверен, что пишу говно! Ладно, ладно — пишу весьма средне, но говном историю про Дубровского назовут многие тысячи раз. Да и сам я очень стараюсь понизить планку критичности, и править один, максимум — два раза. Иначе — порвал бы и выкинул всё напечатанное, и оно не дошло бы даже до первого читателя. Мне никогда не достичь уровня Стругацких по социально-философской глубине, никогда не суметь в двух-трех фразах так ярко и четко описать природу и состояние человека как Юрий Коваль, и не вывернуть наизнанку душу как Шукшин. Разговорный стиль, авантюры, чуть больше грязных подробностей, чем предполагает классический соцреализм и спорная концепция будущего — этого мало для того, чтобы книга стала великой… Но так уж вышло, что почитав мои статейки люди, которых я искренне уважаю, сделали мне большой аванс и предложили написать книгу. Их доверие я был обязан оправдать — и потому написал книжку с начала и до конца. Если по итогу получилась интересная байка, и кто-то провел за ней несколько увлекательных вечеров и отвлекся от грустных мыслей, а другие — нашли в ней пару тем для беседы за чашкой чая — то книжка написана не зря. А уж если хотя бы сотая доля читаталей стали чуть больше ценить то, что имеют и меньше ныть и жаловаться, и вместо того, чтобы бороться за чистоту начали наконец подметать — я буду самым счастливым человеком в мире, уже поверьте!
— Отлично! — Югова щелкнула клавишей диктофона и спрятала кассету (уже вторую), в сумочку. — По крайней мере, у нас есть хорошая концовка…
— А с текстом ты намучаешся, да? — понимающе кивнул я.
— Намучаюсь… Белозор, как лечится тепловой удар и мозоли? — с нее спала профессиональная маска матёрой журналистки и Зоя снова превратилась в бедную страдающую девочку.
— Археологи и то и другое лечат водкой, но я бы рекомендовал парацетамол и несколько часов сна — в случае с водкой лекарство может быть хуже болезни…
— Они всё лечат водкой, я уже поняла! Ладно, поеду в деревню, там у них вроде есть гостиница, — она поднялась наконец с земли. — В конце концов у меня есть интервью с Белозором — великим и ужасным. Ты знаешь, что тебя издадут в «золотой рамке»?
— А? — выпучил глаза я.
— Библиотека приключений и научной фантастики. В ленинградской «Детской литературе». У тебя, Герман, какой-то очень уважаемый первый читатель, да?
— Так совпало, — развел руками я, пытаясь скрыть собственное шокированное состояние.
Вот он — рояль в кустах для попаданца! Это круче чем кольцо всевластья и Экскалибур, если говорить начистоту. Я на этой серии вырос! И вот вам, сбылась мечта идиота! И как только в «Детскую литературу» запихали? Небось все сцены про ножки, ягодицы и талии подкорректируют, и кровищу с мозгами из текста вытрут. Советская редактура — суровая. Да оно и к лучшему, это не разухабистая вольница интернетного самиздата.
— Так что жди, Герман, скоро тебе придет письмо… Хотя, если я правильно понимаю, на КАКОМ уровне у тебя поддержка — может и без тебя всё сделают, задним числом потом бумаги подпишешь, — Югова встала, но тут же снова села, ухватившись за виски. — Да-а-а, так я далеко не уйду. Ну тебя к черту, Белозор, с твоей археологией и твоими пряслицами!
— Тяжела и неказиста жизнь простого журналиста! — продекламировал я, за паясничанием и зубоскальством снова пытаясь скрыть нервный тремор рук и бешеное сердцебиение. — Там вроде как мотоцикл у кого-то имеется, с коляской. Попрошу чтобы тебя до гостиницы добросили, ага?
— Буду премного благодарна, — слабым голосом проговорила Югова.
Вот ведь точно — плоть слаба, дух животворит! Еще пять минут назад на интервью она меня препарировала как профессор Преображенский — Шарикова, а тут гляди ж ты — томная барышня да и только!
— Ну, жди тогда, — сказал я, и пошел на поиски мотоцикла, мимо рядов палаток, валяющихся в тени деревьев и перебрасывающихся ленивыми фразами студентов-практикантов, пирамид из археологического и походного скарба и всего прочего, простого и прекрасного, что всё вместе и составляет такой обаятельный экспедиционный быт.
Глава 16 в которой речь идет о сдержках и противовесах
Примерно недели две я жил как у Бога за пазухой: занимался своей работой, проводил время с семьей, пробовал писать вторую часть «Последних времен» и с удовольствием читал газеты и ржал над волной хайпа, которая поднялась после того, как в «Технике-молодежи» опубликовали концовку книги, а в «Комсомолке» вышло интервью за авторством Юговой.
Конечно, тут это назвали острой публичной полемикой, поскольку и слова-то такого — «хайп»- не знали. И, надеюсь, не узнают никогда. Но громили и смешивали с дерьмом мой опус знатно. Правда, и хвалили тоже громко.
— И что, ничего не ответишь? — спросил Исаков, безуспешно пытаясь вытереть боксерской перчаткой пот со лба. — Не станешь бороться и отстаивать?
— Кх-х! — только и смог просипеть я в ответ.
Он здорово навесил мне за эти четыре минуты и я намеревался отыграться. Вся надежда была на то, что Владимир Александрович начнет выдыхаться. Исаков ведь курил, а я — нет! И пить совсем перестал, и бегать начал, так что отделать третьего секретаря Коммунистической партии Белоруссии (нынче ее называли именно так) у меня шансы были.
Разорвав дистанцию я принялся обрабатывать его левой, быстрыми, легкими фехтовальными ударами удерживая на максимально возможном расстоянии и не давая приблизиться. Пот с молодого функционера и восходящей звезды партократии лился ручьями.
— А меня вроде как переводят скоро, — заявил он радостно. — Можно сказать даже — повышение!
И получил крепкий кросс справа в скулу. А вот нехрен трепаться в ринге! Голова Исакова дернулась, он явно качнулся, сделал неуверенный шаг в сторону, потом еще шаг назад и сказал:
— Бл*ть, Гера, это нокдаун. Всё. Я всё! — и поднял руку вверх.
Рефери тут же замахал, останавливая бой, зазвенел гонг, и Тоха — тот самый, из УГРО, который сейчас выполнял роль секунданта, провозгласил:
— Четыре минуты сорок восемь секунд! Бойцы, пожмите друг другу руки, освободите ринг, пройдите на медицинское освидетельствование и не забудьте забрать книжечки!
Книжечки Федерации — это святое. Я две сотни минут хочу! Хотя до этого еще как до Луны… В последнее время я в ринг редко выхожу: раз в неделю или две… Мы с Исаковым обнялись, похлопали друг друга по плечам и полезли прочь за канаты. Медсестра тут же подскочила к Владимиру Александровичу, но тот отмахнулся только: