"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
Пахло сытным кулешом с тушенкой, ребята-кашевары выплясывали возле огромного котла, все в дыму, со сгоревшими на солнце плечами, но веселые и, видимо, слегка пьяные. Недалеко от них, под кустом красной вербы (или ивы, как угодно), валялась в полной прострации некая рыжеволосая красотка.
Ну как — валялась? Скрутилась в позу эмбриона, как я на верхней полке плацкарта буквально вчера, и дула себе на ладони. А я ей говорил, чтобы перчатки одевала. А она занудствовать начала, что мол не одевала, а надевала, и вообще — она тут аки папа Карло вкалывать не собирается. Ну, это до первого керамического пряслица, которое явила на свет Божий из-под гнета земной толщи штыковая лопата… Визгу было столько, будто она сундук с пиастрами отыскала!
— Ну что, товарищ Югова, как насчет интервью? — четыре часа с лопатой и без головного убора под палящим солнцем вырубят кого угодно.
Зоенька дула на сорванные мозоли и шипела:
— Белозор, ты садист! Я сорвалась из Москвы, ночевала в плацкарте, пила какую-то землистую бурду в вашем дубровицком серпентарии, который ты редакцией зовешь, потом тряслась черт знает сколько на машине, которая еще дедушку Ленина помнит, а потом…
— А потом узнала, что такое керамические пряслицы. И нашла сколько — пять штук?
— Восемь…
— Вот видишь! Восемь! Неоценимый вклад в белорусскую и всесоюзную историческую науку!
— Белозор, ты невыносим! Я буду жаловаться! — простонала она из позы эмбриона перемещаясь в положение полусидя и подтаскивая к себе свою легкомысленную сумочку.
— Куда? В Спортлото? — усмехнулся я, усаживаясь тут же, на землю.
— В Гаагу! — она покопалась в сумке и достала оттуда… Диктофон!
Тоже — маленький, портативный, кассетный. Импортный. Логотип я не рассмотрел, но в целом — он был ни разу не хуже моего неразлучного Sony. Однако, растет над собой товарищ Югова! Неужто и вправду остались силы на интервью? Зоя снова подула на руки, однако блокнот и карандаш достала, но сразу отложила их в сторону:
— Итак, товарищ Белозор! Я имею намерение говорить с вами о «Последних временах», — сказала она, уселась по-турецки и нажала клавишу записи на диктофоне и переходя на более-менее официальный тон.
Я едва не рассмеялся. Классное, всё-таки, название! «Поговорить о последних временах» звучит почти так же круто как «поговорить о Библии», «поговорить о спасении души» или «о саморазвитии и связи со вселенной». Эсхатологичненько!
— Говорите, нет проблем! Восемь пряслиц — это не шутки, это ты хорошо поработала. Можно сказать — ударно. Что такое одно дурацкое интервью по сравнению с трудовым подвигом во благо исторической науки? А, только один вопрос: вы на кого работаете? — я как-то упустил этот момент из виду.
Вдруг она в «Правду» подалась? А для «Правды» я пальцем о палец не ударю, не говоря уже об эксклюзиве.
— На «Комсомолку». И на «Литературную газету», — призналась она. — Я еще не знаю, куда материал пойдет.
— Тогда нормально. Спрашивай! — милостиво махнул рукой я. — Вступление пропустим, напишешь там что-нибудь сама, ага?
— Ага! Первый вопрос, который волнует и меня, и всех ваших читатаелей: книга написана? И сразу второй: будет ли продолжение?
— Книга написана, сейчас она на столе у бета-ридера… То есть — у первого читателя, — я ткнул пальцем в небо.
Югова сделала страшные глаза, а я многозначительно кивнул, а потом продолжил:
— Да, в общем, десять авторских листов, первая чвсть про приключения военкора Дубровского и полковника Бирилова в черновом варианте готова.
— Первая? То есть планируются еще несколько?
— Я планирую охватить период в двадцать пять — тридцать лет длиной. С девяносто пятого по две тысячи двадцатый, или — двадцать пятый год. Будет эпично! Сколько это получится книг… Сложно сказать. Очевидно, что в двадцать пятом году совсем взрослым героям будет уже тяжеловато вести борьбу с мировым злом на поле боя, возможно — изменится жанр, из авантюрно-приключенческого романа это станет политический детектив… Не знаю, посмотрим.
— Наши победят? Все останутся живы? Я как читатель интересуюсь, мне, например, Бирилов очень по душе, такой… Правильный мужчина! Дубровский тоже, но он — шут и паяц, а я шутов не очень люблю.
— Все умрут, — сказал я. — И шуты, и настоящие герои. Разве что я до этого не допишу. А что наши победят — так это как пить дать. Наши всегда в итоге побеждают. Кстати, а наши — это кто?
— Вы про книгу спрашиваете? — сделала круглые глаза Югова.
— Про книгу, про книгу… Благо, сейчас вроде таких проблем нет. Наши — тут, чужие — там… Так в книге кто для вас — «наши»?
— Ну, Бирилов, Дубровский, ЧВК «Спартак», Ростех наверное… Ополченцы еще… Ну, те кто за восстановление Союза и против интервентов…
Я едва не принялся злорадно потирать руки: вот, вот оно! Комсомолка, спортсменка, журналистка, золотая девочка, уборщица мусора и звезда археологических раскопок Зоя Югова в числе «наших» называет наемников, частную корпорацию и всяких других-прочих. В ополчение-то я там кое-кого позаписывал не глядя на социальное происхождение: от люмпен-пролетариев до судовладельцев, фермеров, хозяев мастерских и прочих мелких лавочников. Вот оно — воздействие на массовое сознание! «Наши» — это гораздо шире чем коммунисты, пролетарии всех страни и идейные камрады-революционеры. Наши — это… Наши!
— Так, товарищ Белозор, это я у вас интервью беру! — возмутилась Югова. — Вернемся к вопросам. Говорят, вы написали книгу за месяц, и при этом вели еще журналистское расследование. Как вам удается быть таким работоспособным, как вы всё успеваете?
— Я не успеваю, — отмахнулся я. — Следующий вопрос.
— Вашу книгу сложно назвать научной фантастикой…
— Я не ученый, а потому и не претендую ни на что научное.
— Как бы вы назвали тот жанр, в котором пишете? Это футурологический художественный прогноз?
— Это литературный импрессионизм, — сказал я. — Если вам угодно — альтернативная история будущего. Фантастическое допущение в стиле «что бы было если бы Петр Миронович Машеров погиб, Григория Романова — оклеветали, а к власти пришли совсем другие люди».
— Как — погиб? — удивилась Югова. — Почему это Машеров должен был погибнуть? И как? Он же — первое лицо в БССР, как…
— Да вот так вот. Одним октябрьским днем 1980 года первый секретарь ЦК КПБ, двигаясь по трассе от Минска на Жодино на служебной машине не смог избежать столкновения с грузовиком, полным картошки, и от полученных травм скончался на месте… — мрачно проговорил я.
— А ничего поумнее ты придумать не мог? — скорчила рожицу Югова. — Белорусский лидер погиб от картошки! Это издевательство какое-то!
— Ты думаешь? — мы снова перешли на неофициальный тон. — А как тебе такое: Григорий Романов по факту стал политическим трупом после того, как пошли слухи о том, что на свадьбе его дочери использовали фарфоровые сервизы династии Романовых из Эрмитажа!
— Господи, и как это в твою башку пришло вообще? Это же абсурд! Два самых прогрессивных, самых авторитетных человека в партии, оба — вероятные преемники на посту Генсека, а тут — картошка, сервизы… — Зоя снова поморщилась. — Я про это писать не буду, бред самый настоящий. Хорошо, что в книгу не вставил. Даже если бы той ужасной авиакатастрофы не случилось, кто, как не Петр Миронович и Григорий Васильевич…
— Товарищ Югова, а вы слыхали что-нибудь про Ипатовский метод?
— Что-то про Ставропольский край, сельское хозяйство… Писали, но я не читала… А причем здесь это? Белозор, мы о книге или о чем?
— О книге, о книге… Говорю же — литературный импрессионизм, альтернативная история, фантдопущение. Книга написана по мотивам реальной жизни, и не более того. Проводить параллели, искать прототипы и прообразы — гиблое дело!
— Еще скажи, что Дубровский — это не ты! — наморщила носик Югова.
— Конечно — не я! Он блондин, интеллигент, стрелок от Бога, и переводчиком военным я не служил. Белозор водителем при штабе катался.