"Зарубежная фантастика 2024-9". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Они ехали вниз по склону. Внизу мерцали огоньки Трех Ручьев — светильники, вывешенные на порогах, свечи в домах, отражение луны в воде. Ветер набросился на женщину, сорвал шаль с плеч. Она не заметила. Руатайн оглянулся и увидел, как улетает платок. Он осадил коня и, поймав шаль, вернулся к Мирии. Она смотрела вперед. Ру нежно набросил платок ей на плечи. Она не обратила внимание на заботу мужа, и ветер сорвал платок. Руатайн вновь подхватил его, а потом повел лошадь жены вниз по склону, через мост и до самого загона рядом с домом. Мирия и не думала спешиваться. Она сидела на коне, погрузившись в воспоминания.
Руатайн снял ее с лошади и понес в дом.
Браэфар сидел за столом. Девятилетний Бендегит Бран жарил тосты, опустившись на колени возле очага. Отец прошел мимо них к спальне. Браэфар побежал следом.
— С мамой что-то случилось?
— Нет, — ответил Руатайн. — Откинь одеяло, и мы положим ее в постель.
Браэфар повиновался. Бран принес тосты, намазанные маслом.
— Для мамы, — сказал он.
— Она поест чуть попозже, мой мальчик. А сейчас оставь нас. Ребята вернулись к камину. Руатайн положил Мирию на кровать, заботливо укрыл. Потом сел рядом и погладил ее темные волосы.
— Спи. Отдыхай.
Она заглянула в его лицо. Слезы заструились по щекам, и Мирия отвернулась.
— Он сильный мальчик, — сказал Руатайн, неверно понимая причину печали. — Отдыхай. Завтра мы снова навестим его.
Она полежала в молчании, а потом прошептала:
— Мне так жаль, Ру. Прости меня за все. Ты сможешь? Ответа не было. Она села и огляделась.
Руатайн ушел.
Три дня Коннавару становилось все хуже, и на утро четвертого Ворна начала всерьез беспокоиться. Она сидела рядом с пещерой, когда появилась Мирия и привезла еду. Ворна улыбнулась ей, чтобы погасить страх в глазах.
— Твой сын все еще жив. Та вздохнула с облегчением.
Натянув поводья, Мирия спешилась, привязала поводья к кусту и отнесла небольшой мешочек еды колдунье.
— Он пришел в себя?
— Нет. Я пока не смогла отыскать его душу.
— Но ведь он поправляется?
Отчаяние в голосе матери еще раз напомнило Ворне об усталости. Взяв мешочек, она достала свежий хлеб и запечатанный воском горшочек меда. Мирия молча сидела рядом с ней и терпеливо ждала. Колдунья распечатала горшочек и принялась есть, отрывая маленькие кусочки хлеба и макая их в мед. Закончив, она ответила на вопрос:
— Со временем легкое заживет. Спина жестоко изранена, и раны начинают гнить. И все же больше всего меня волнует не это. Если лихорадка усилится — а я думаю, что так и произойдет, — то он погибнет от обезвоживания.
— Тогда разбуди его, чтобы напоить.
— Думаешь, я не пыталась? Говорю же, душа его бродит где-то далеко.
— Попробуй Погрузиться, — продолжала Мирия. — Ты сделала это для Пелейн, когда она потеряла сознание во время родов. Ты проникла в ее тело. И со многими женщинами ты поступала так же. Почему бы не попробовать это с Коннаваром?
— Ты не представляешь, о чем просишь, — сказала ей Ворна. — Он на краю смерти. Если мой дух войдет в его тело, и он умрет, я тоже погибну. Кроме того, есть боль. Погружение означает, что я стану Коннаваром. Боль его так велика, что душа улетела в страхе перед ней. Мне придется выдержать и это. И последнее — самое главное: он мужчина. Моя сила рождена Великой Матерью. Она не предназначена для мужчин. У них есть свои друиды и их магия.
— Если ты боишься, научи меня!
Колдунью охватил гнев, но она сдержала его. Не стоит тратить силы.
— Ты не можешь научиться этому, потому что тебя касался мужчина. А меня нет. Это цена, которую я заплатила за свою силу. Ворне не узнать нежных объятий, не смотреть на детей, играющих на солнце. Да, используя Погружение, я испытывала боль многих рожениц, но не свою. — Гнев овладевал ею, несмотря на все попытки сдерживаться. — Ворна живет одна и умрет одна, нелюбимая и неоплаканная. Боюсь ли я? Да, боюсь. Мне тридцать семь. Я отдала мою юность и мечты, чтобы помочь народу. И теперь ты говоришь — откажись, Ворна, потеряй свою силу, чтобы мой сын мог напиться воды перед смертью.
 
— Значит, он обречен? — Голос Мирии дрогнул.
— Не знаю, честное слово, не знаю, однако борьба за его жизнь меня убивает.
Мирия вздохнула и взяла тонкую руку колдуньи в свои. Простое прикосновение заставило Ворну, непривычную к теплым чувствам, задрожать. Мирия немедленно отпустила ее.
— Прости. Не хочу быть неблагодарной. И все же могу я как-нибудь ему помочь? Я бы отдала жизнь за него.
— Знаю, — устало ответила Ворна. — Ты мать и любишь всем сердцем. Хотелось бы мне сказать, что ты можешь что-нибудь сделать для него. Это облегчило бы твою боль. Но это не так, разве что молись за него, Мирия. Иди домой. Мне надо вернуться к нему.
Когда Ворна с трудом встала на ноги, Мирия обняла ее и поцеловала в щеку. Колдунья почувствовала, как теплые слезы матери Коннавара коснулись ее кожи.
— Что бы ни случилось, я всегда буду тебе благодарна, — прошептала та.
Ворна погладила ее по спине, потом высвободилась и скрылась в пещере.
Отдохнув несколько часов, она вернулась к своему пациенту. Лихорадка усиливалась, пульс оставался беспорядочным. Изуродованная плоть приобрела малиновый оттенок, и из швов сочился гной.
Ворна потянулась к полке, достала большой горшок и поставила его на каменную плиту. Потом натерла полотняный шарф сушеной лавандой и обернула им лицо, закрыв рот и нос. Сделав несколько глубоких вздохов, она вернулась к кувшину и открыла деревянную крышку. Пещеру наполнила вонь. Даже лавандовая маска не спасала от омерзительного запаха, и к горлу подкатила тошнота. Сунув руку в горшок, Ворна вынула то, что некогда было куском бекона, а теперь стало сине-зеленой массой, в которой копошились черви. Плесень она аккуратно размазала по спине Коннавара.
Выйдя из пещеры, колдунья сполоснула руки в ручье и сняла льняной шарф. Когда она вернулась к постели юноши, солнце уже клонилось к закату. Вонь исчезла, а черви ели его воспаленную плоть.
Сев рядом, она положила руку на золотисто-рыжие волосы. Ему не пережить ночь.
— Где ты, Коннавар? Где бродит твой дух?
Юноша не шевельнулся, только черви ползали по его спине.
Ворна вспомнила лицо Мирии, снова увидела грустные зеленые глаза, гордость и готовность умерить за сына. «Будь у меня сын, решилась ли бы я умереть за него?» — подумала Ворна.
— Тебе об этом не узнать, — сказала она вслух.
Не убирая правой руки с волос юноши, колдунья сделала левой жест в сторону дальней стены. Та дрогнула и как будто исчезла. Засияло синее небо над зелеными холмами, по которым бежали три юноши; один из них нес на спине калеку, Риамфаду. Из леса показался медведь… Ворна снова сделала жест рукой. Теперь она хорошо видела лицо Коннавара. Тот взмок под своей ношей. Он обернулся, остановился и посадил Риамфаду на траву. Колдунья наклонилась вперед, пристально глядя на юношу, и почувствовала, как к нему подступил страх. Коннавар прыгнул на медведя и вонзил нож зверю в грудь.
Щелчок пальцев — и дальняя стена снова обрела очертания. Ворна вздохнула.
— Ты знал, что умрешь, Коннавар, но не побежал. Думаю, что, будь ты моим сыном, я отдала бы за тебя жизнь. — Она снова провела рукой по его волосам, и по ее худой щеке скатилась слеза. Колдунья стерла ее рукавом.
— Как сентиментально, — донесся голос от входа в пещеру. Ворна обернулась. Там стояла старуха, и на ее плече сидел ворон.
— Что тебе нужно?
— Я пришла, чтобы отвести его душу к Темной Реке.
— Он еще не умер.
— Скоро, Ворна, скоро.
— Это ты послала медведя убить его.
Старуха пожала плечами и развела руками. Ворон на ее плече захлопал крыльями.
— Он хотел славы. Теперь он получил ее. История о его подвиге достигла ушей норвинов, паннонов и других племен. Даже за море дошли слухи. Он Мальчик, Который Сражался С Медведем. Разве это не то, чего он желал? Прославиться?