Неблагая

Я складываю руки на груди.
— И что потом? Продадим его тому, кто больше заплатит, и пусть живое существо станет оружием в чьих-то руках?
Мне все равно. Мне все равно. Мне все равно. Я это делаю только ради денег. Ради семьи. Мне не важно, что будет после, потому что меня это никак не касается.
Рейз внимательно смотрит на меня, пока я старательно отвожу взгляд от его лица.
— Возможно. — Он снова тянется к моей руке. — Или… мы вырастим это яйцо, и тогда у нас будет дракон. Я заберу у Лейры и поместье, и все остальное. Против такого она будет бессильна. А когда я стану новым главой рода Уайлд… — Я, даже не глядя на него, чувствую, как разыгралось его воображение. — …Я дам тебе все, что ты пожелаешь, — мягко договаривает он.
Может, дело в заразительном волнении в его голосе, но мысль соблазнительная. Придется, конечно, подождать, когда дракон вырастет и станет опасным, — год или сколько там? Но я буду вознаграждена сполна. Став таким влиятельным, как сейчас Лейра, Рейз облагодетельствует меня. А вместе мы сможем защитить остальных подменышей — таких же детей, какой была я.
Он снова смотрит на яйцо — или на самого дракона.
— Я не знаю, как мы поступим дальше. Думаю, спросим совета у Олани и Исольды, когда вернемся. Но я знаю, что оставлять его здесь нельзя.
Вот тут он точно прав. Мы зашли слишком далеко, чтобы вернуться с пустыми руками.
— Ладно, — говорю я. — Забираем. Я полезу в скелет. Но ты у меня в долгу!
— Я и так у тебя в долгу, — с прежней легкостью отзывается он. Приятно осознавать, что некоторые вещи не меняются.
— Ты у меня в долгу уже раз пять или шесть, — мрачно говорю я, подбирая свои нелепые, замызганные, драные юбки и делая шаг вперед.
Он расплывается в дурацкой ухмылке:
— Мы считаем тот случай, когда ты сожгла мне брови? Потому что это тянет на неплохую компенсацию.
Вот тут не поспоришь.
Скажу честно: какая-то детская часть меня надеется, что останки дракона оживут, едва я прикоснусь к ним, оживут и зарычат. Его неподвижность не менее страшна, она осуждает меня могильной холодностью. Я вспоминаю детские сказки о сокровищах, которые полагаются только достойным, о коварстве фейри и наказаниях за проступки.
Я знаю, что не гожусь на роль героя. Я просто подменыш, которому рост позволяет протиснуться меж драконьих ребер.
Кость гладкая и теплая на ощупь, будто в ней еще держится огонь. Мне приходится упереться в нее обеими руками, чтобы пролезть. Если бы я не знала, что это кость, то, возможно, по коже не ползли бы мурашки, — но я-то знаю.
— Прости, — шепчу я, хотя почти уверена, что дракон меня не слышит. Я опускаюсь на колени внутри его грудной клетки и тянусь за яйцом. Поверить не могу, что я так близко — к нему, к развязке, к таинственному будущему.
Едва я касаюсь скорлупы, как в пальцах отзывается гул самой жизни, мягкий и теплый, полная противоположность чарам Госсамера. Я дрожу, поднимая яйцо на руки, как неповоротливого малыша.
От тяжести трясутся руки, и я с ужасом представляю, как роняю его и разбиваю.
— Лучше ты возьми, — говорю я Рейзу.
Он косо на меня смотрит:
— А ты не думаешь, что я сейчас вцеплюсь в него и убегу куда глаза глядят?
— Теперь — думаю.
Он тянется ко мне, я аккуратно проталкиваю яйцо через ребра и передаю в его здоровенные руки.
— Все будет хорошо, — говорит он, обнимая яйцо, как младенца. Непонятно — он обращается ко мне, к яйцу или к самому себе.
Я выбираюсь обратно и оглядываю раскинувшуюся под нами расщелину, залитую золотистым светом.
— Надо поторопиться. — Я дрожу. — Не хотелось бы торчать здесь ночью.
Вот и все. Я все жду чего-то: выходки фейри, засады, — но ничего не происходит. Конечно, все не так просто, как хотелось бы, но вскоре я вернусь домой со своей долей золота.
И потеряю Исольду.
Я качаю головой. Она передумает. После случившегося она не может рассуждать как раньше. Все будет хорошо; и буквально на секунду мне хочется, чтобы тяжесть упала с моих плеч. Хочется легкого головокружения от облегчения.
 
Я отрываю от своих обширных юбок широкую полосу ткани и делаю из нее перевязь для Рейза. С примотанным к груди драконьим яйцом он выглядит как отец, который идет на рынок с новорожденным, и это так забавно, что я хихикаю.
Он хмурится, прикрывая руками округлый сверток.
— Давай-давай, смейся. К следующему лету любой уважающий себя джентльмен заведет себе перевязь для драконьего яйца.
От этого заявления я хохочу еще громче, почти истерически, а потом замечаю, как доволен собой Рейз, и мгновенно умолкаю.
На прощание я касаюсь драконьего черепа, молча обещая, что мы не позволим сокровищу, которое он так долго хранил, стать орудием страданий. Из здания мы выходим той же дорогой, которой пришли. Я поглядываю через плечо, ожидая, что вот-вот появится Госсамер, или откуда-то выскочит монстр, или нас поразит проклятие и мы обратимся в камень. Даже переступая порог туннеля, я готова к тому, что злая магия навеки заточит нас в каменных стенах библиотеки.
Вокруг подозрительно спокойно.
Я последний раз оборачиваюсь и шагаю в темноту.
Огненно-оранжевый свет заливает книжные ряды, окрашивая их в закатные тона. Жутко, безжизненно, красиво. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем глаза людей снова увидят это место?
А потом я вспоминаю, что какими бы человеческими ни были мои глаза, я все равно не одна из них.
Нет, не из них.
Я вздрагиваю. Последние несколько недель мне удавалось не обращать внимания на этот голос — как будто он исчезнет, если его игнорировать.
Это худшая из моих мыслей или каких-то других?
Нет — каких-то чужих?
— Сили, идем, — ласково торопит Рейз. — Нас ждут.
Он берет меня за руку — чтобы безопаснее было идти по темному туннелю — и ведет обратно к выходу из горы.
  
Глава 30
 
Трудно сказать, как долго мы бредем по туннелю. Минуты сливаются в часы, мы уже не считаем ни шаги, ни повороты. Я иду впереди; наши руки по-прежнему сплетены. Ладонь Рейза гораздо крупнее моей, я растопыриваю пальцы, чтобы было удобнее держаться, но руку не отпускаю. Чувствую, как она снова становится липкой, как учащается его дыхание.
— Ты боишься темноты? — тихо спрашиваю я, столько раз прокрутив в голове этот вопрос, что ни о чем больше не могу думать.
Рейз напрягается:
— С чего ты взяла, что я боюсь?
Мы идем медленно, путь каменистый и неровный. Я бьюсь носком о небольшой выступ, потом шагаю на него.
— Тут ступенька, — сообщаю я. — Насколько я разбираюсь в поведении людей, учащенное дыхание, потные ладошки и нетипичная молчаливость обычно являются признаками страха. Нет?
Он пытается вырвать руку из моей, но я держу крепко.
— Не отпускай, а то потеряешься.
— Не такие уж они и потные, — ворчит он.
— Переводишь тему. — Я снова что-то задеваю ногой; на этот раз — камешек, который со стуком укатывается вперед. Рейз перестает дергать рукой.
— Я не люблю… гм… замкнутые пространства, — признается он. Ну разумеется. Я должна была и сама заметить, еще до того, как он рассказал о том, что с ним делала Лейра. Я крепче сжимаю его руку. — Я их прямо ненавижу, если честно. Потею, меня мутит… Короче, если вдруг мой обед окажется в твоих волосах — считай, я тебя официально предупредил.
Я морщусь от отвращения, чего он, разумеется, не видит. Но руку не отпускаю все равно.
— А Судьба?
Он фыркает:
— Ты думаешь, почему я превращался в птицу, когда мы ехали по несколько часов подряд? Энергозатраты колоссальные, но так я мог размять крылья. А здесь — просто ужасно. У вашего треклятого вагончика хотя бы окна были.
Каков нахал!
— Эй! Судьба — самый лучший из всех волшебных вагончиков по эту сторону Драконьих земель! Тебе вообще повезло путешествовать в такой роскоши!
— Конечно, — соглашается он и усмехается. — Прощу прощения.