"Фантастика 2023-162", Компиляция. Книги 1-21 (СИ)
— Позвольте огласить прописную истину, — голос Вальтера Хевеля стал жестким. — Политику кабинета определяет не министр иностранных дел, а канцлер. И канцлер принимает важнейшие решения. Истина номер два: международные отношения — это, извините, рынок. Никаких отличий от деревенского базара где-нибудь в Тюрингии лет триста назад. Читали Карла Маркса? Ах, ознакамливались?.. А я читал, и весьма внимательно — в тюрьме Ландсберг хватало времени. Натуральный обмен. Вы мне — двадцать яиц, три битых курицы, кувшин молока и новую лопату. Я вам — свиной окорок, вдобавок вы зайдете ко мне на подворье и почините молотилку. Взаимный обмен ценностями и услугами. Но если починить молотилку окажется слишком сложно и затратно, я вам кроме окорока добавлю в счет гонорара породистого щенка. Понимаете? В Мюнхене 1938 года или Москве 1939-го происходило ровно то же самое — ожесточенный торг.
— Разумеется, понимаю, — согласился я. — Так что же?
— Сейчас, когда планета оказалась ввергнута в новую всеобщую войну, цена мира будет крайне высока. Придется заплатить колоссальную цену, но есть шанс обменяться с противоположной стороной тем, что нам не нужно. Допустим, в вашем деревенском доме переизбыток лопат, у вас их три, а у оппонента одна, и та изношенная. Ясна метафора?
— Выменять на лишнюю лопату самое необходимое, при этом не нанеся урон собственному хозяйству, — я развел руками. — Это же очевидно.
— Именно! Избавиться от ненужного, отягощающего, бессмысленного! При этом сделав вид, будто вы оказываете невероятное одолжение! Если пошарить по кладовкам Третьего Рейха, у нас найдется множество ненужных вещей. Мы не берем, к примеру, Богемию и Моравию — нашу кузницу, важнейший промышленный центр. Но зачем Рейху прямо сейчас Франция?
— Франция? — Мне показалось, что я ослышался.
— Да-да, Франция. Я покусился на священную корову? Конечно, ореол славы июля 1940 года, Компьенский лес, склоненная голова маршала Петена… Это прозвучит неслыханной ересью, но в данный момент Франция — не более чем обуза, не производящая ничего, кроме вина, тряпок, рабочей силы для немецких заводов и бандитов из Резистанса! [35] Верните ей саму себя — и вы получите верного союзника, а не покорного сателлита. Причем это должно выглядеть благородным жестом, желанием сохранить честь побежденного, исправлением прежних ошибок, вызванных высокомерием фюрера… Если, конечно, вы не собираетесь следовать его политике в отношении французов и правительства Виши.
— Но… — я осекся. — Наши военно-морские базы на Атлантическом побережье! Аэродромы в Нормандии, Пикардии и Артуа! Сельскохозяйственный ресурс — мы зависим от французских поставок продовольствия!
— Отдайте французам Париж, — медленно сказал Хевель, — и они начнут орать на Монмартре «Хайль Шпеер!». Выведите войска до линии Мажино, и станете национальным героем. Найдите им харизматичного лидера, — а не эту бледную поганку Лаваля! — силами пропаганды превратите его в «освободителя», и он подпишет с вами любой договор. Любой. Аренда морских баз, прямая поставка парижских шлюх в солдатские бордели Восточного фронта, ваш личный конный памятник на площади Звезды… Верните Франции Францию.
— Но что скажет Муссолини?
— Дуче уже давным-давно никто не спрашивает, — усмехнулся советник. — Его положение непрочно и, скажем откровенно, он держится сугубо на нашей поддержке. Зато вы получаете прекрасный французский флот, лояльную нацию — представьте, как они встретят любое обнадеживающее движение, наподобие возвращения части военнопленных! Не сразу, постепенно, никакой спешки. Вначале дать понять, что вы готовы к большим, очень большим уступкам — позиционировать это не как слабость, а как великодушный жест… Разработать подробный меморандум?
— Мысль, не лишенная здравого смысла, — пробормотал я. — Допустим.
— Лидер найдется, — продолжил Хевель. — Адмирал флота Франсуа Дарлан. Честолюбив, ненавидит выскочку и слизняка Лаваля, уважаем на флоте и в армии. Предложить ему возглавить правительство в Виши, избавиться от наиболее одиозных деятелей, установить с нашей негласной помощью личную диктаторскую власть, а затем… Затем начинать прикармливать с руки. Французы романтичны и впечатлительны, представьте, как они воспримут въезд «освободителя» в Париж со стороны ворот Фонтенбло. И триумфом Дарлан будет обязан канцлеру Германии.
— Вы невероятный циник, — сокрушенно ответил я.
— Я дипломат, — преспокойно сказал Хевель. — А это одно и то же. Знаете, я скорблю по двум последним годам, поведенным бесцельно, поскольку с началом «Барбароссы» дипломатия окончательно отошла на второй план и заговорили пушки. Фюрер увлекся войной, а я остался без работы.
— Фюрер? — Я перевел взгляд на советника. — Вам его… жаль?
— Я знал его двадцать с лишним лет, — бесстрастно ответил Хевель. — Даже был кем-то вроде камердинера в замке Ландсберг. Восторгался им. Как и все. Как вы. Но сейчас… Сейчас ничего не вернешь. Осталась Германия. И ради нее стоит тряхнуть стариной, пусть даже под руководством человека, который… Кто отдал приказ? Вы, Вицлебен или Гейдрих?
— Не знаю, — честно сказал я. — Меня в эти подробности не посвящали и вряд ли однажды посвятят.
— Верю, — кивнул советник Хевель. — Вы всегда были честным человеком, Шпеер. Скверно, что связались с убийцами.
— Осуждаете?
— Нет. Подсознательно я чувствовал, что нечто подобное должно произойти, но уговаривал себя — всё обойдется, он сможет, он преодолеет, он вытянет. Как это было всегда. Ладно, прекратим этот бессмысленный разговор — может быть, однажды, четверть века спустя, один старик расскажет другому старику, что произошло в действительности. Но не сейчас. Я не хочу это знать сейчас.
* * *Хевель уехал домой, в Берлин, в четверть третьего ночи — у нас нашлось о чем поговорить. Как я исходно и предполагал, полного ответа на загадку получить не удалось: иные вопросы советник искусно обходил, кое-где недоговаривал, а то и мягко давал понять, что некоторые тонкости обсуждать не желает. Пусть эти тайны умрут вместе с фюрером — сейчас они неактуальны, очень уж много времени прошло, положение радикально изменилось…
Для себя я сделал несколько важных выводов. Хевель действительно выполнял «особые, не требующие огласки» поручения Гитлера. Переговоры о помощи Франсиско Франко во время Гражданской войны в Испании, связь с австрийскими национал-социалистами перед аншлюсом весной 1938 года, миссии в Судетах и Богемии, наконец, проработка соглашения с русскими перед началом войны. Большинство визитов не носили никакого официального характера, переговоры велись закулисно, но в среде европейской дипломатии довольно быстро уяснили: появление «посла в никуда», как Хевель сам себя поименовал, означает, что грядут события. Репутация была создана.
— Очень интересно было работать с русскими, — неторопливо рассказывал советник. — Помните лето 1939 года? Кромешный дипломатический кризис? Обмен нотами и ультиматумами на пространстве от Лондона до Варшавы и Бухареста? Фюрер принял принципиальное решение о проведении операции против Польши 22 мая, перед этим был ультиматум Румынии, обязанной войти в нашу сферу влияния — Германии требовалась нефть. [36] В марте Сталин на съезде большевистской партии в публичной речи недвусмысленно дал понять — возможность улучшения отношений между нами и Советами реальна. [37] А дальше… Дальше вы знаете: назначение Молотова вместо еврея Литвинова на пост комиссара по иностранным делам, мне и советнику министерства Карлу Шнурре было поручено выйти на советского поверенного в Берлине Астахова и сделать конкретные предложения. Русские согласились. Через несколько дней я полетел в Москву гражданским рейсом, как частное лицо.
— Конец июля? — припомнил я.
— Верно. За неделю до первого официального заявления Риббентропа о сближении с Советами. Меня прекрасно приняли, разговаривал лично с Молотовым. Казалось бы, сын купеческого приказчика, с незаконченным экономическим образованием, а какой дипломатический талант! Наверное, это врожденное. Да и купеческая жилка чувствовалась: торговался он отчаянно, но границ разумного не переходил никогда. В отличие от поляков или Муссолини, всегда желавших забрать себе больше, чем могли переварить!