"Фантастика 2023-162", Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

Тофур поправил уложенную под голову котомку и тихо вздохнул, прислушиваясь к разговору пришлых, в который уже раз вспоминавших ужасные истории, рассказанные Сасфом о джунглях в тот памятный вечер. Послеполуденный отдых ещё только начался, и юноша прикрыл глаза и расслабил мышцы, подумав, что пришлые ещё хуже деревенских. Они не умеют идти по лесу, не видят творящегося в пяти шагах и даже отдыхать не могут так, чтобы скопить за время короткого привала как можно больше сил. Поэтому-то, несмотря на все его заботы о них, двое уже мертвы, а троих, отмеченных страшной лапой джунглей, Заруг отослал назад. Вот только сумеют ли они вернуться? Сасф многое приврал и преувеличил, но кое-что из сказанного им заслуживало внимания, и в главном, в том, что кому попало соваться в джунгли не след, он был, безусловно, прав.
«Истинный бич наших лесов — сухопутные пиявки. Они живут всюду: во мху, под камнями, в перегное, на кустах и деревьях — и ползают удивительно быстро. Некоторых животных они покрывают не только снаружи, но и изнутри. Они заползают спящему в глотку и, наглотавшись крови, разбухают и закупоривают горло так, что человек в муках умирает от удушья», — вещал Сасф, закатывая глаза и сам ужасаясь рассказанному. Тофур усмехнулся. Быть может, где-то такие страшные пиявки и водятся, но здешние отличаются медлительностью. Иногда они, правда, присасываются к сапогам, но если посадить их на свежеубитую дичь, дать напиться крови, а затем собрать и поджарить — лакомство выходит исключительное.
«Еще хуже мелкие пчелы, норовящие ужалить человека в глаз, залезть в уши и ноздри», — продолжал пугать слушателей лавочник. Тофур тогда едва сдержался, чтобы не добавить, что укус пчелы действительно весьма болезненная штука, однако от этой напасти есть простое средство — срезать ветку и отогнать ею назойливое насекомое, не дожидаясь, пока оно укусит или залезет в ноздрю.
«Укус алого клеща сводит человека с ума, колижук забирается под кожу и колет изнутри так, что звери отгрызают себе лапы, лишь бы избавиться от него», — зловещим шепотом повествовал лавочник, не подозревая, по всей видимости, что алые клещи встречаются крайне редко, а от колижука, размером не превышающего крохотное семечко, не избавится только ленивый. Для этого надо сделать маленький надрез и выковырять паразита из-под кожи. Глубоко он забраться не может, а сквозь шерсть и мех ему вообще не проникнуть. Спору нет, водятся в лесах жгучие улитки, которые, падая с ветвей, оставляют на коже болезненный след, похожий на ожог. Но на открытые части тела — руки и лицо — они падают не часто, а кому придет в голову бродить по джунглям голышом?
«Бодрствующий человек ещё может какое-то время уцелеть в наших лесах, спящий же становится жертвой нетопырей, высасывающих из него кровь. А если ему удастся спастись от них, его настигают смертоносные мушки, которые откладывают яйца в носу и ушах несчастного. Через несколько дней из яиц вылупляются личинки и начинают поедать беднягу заживо. Они уродуют лицо, прогрызают под кожей глубокие ходы, и человек, потеряв от боли рассудок, умирает мучительной смертью», — разглагольствовал ни разу в жизни не спускавшийся с плато Сасф, и пришлые слушали его, раскрыв рты от изумления и ужаса.
Отнеся усача за амбар, Тофур заглянул в лавку и скоро из разговоров присутствующих понял, что Заруг и его спутники разыскивают трех ночевавших недавно в их деревне незнакомцев и нуждаются в проводнике. Когда Заруг и Уиф вышли из лавки проследить, как устраиваются на ночлег их подчиненные, будущий тесть сообщил юноше, что если тот согласится быть проводником пришлых, то он, Сасф, обещает приготовить к его возвращению все необходимое для свадьбы. Предложение это пришлось очень не по душе Тофуру, кое-кто из деревенских, сидевших рядом с ним за длинным дощатым столом, тоже возмутился, обвиняя Сасфа в том, что тот посылает будущего зятя на верную смерть. Эти-то хмельные выкрики, из которых Тофур понял, что, вернувшись из джунглей, станет для односельчан настоящим героем, да ещё мысль об отсутствии денег на устройство большого свадебного угощения и заставили его дать согласие.
 
Поэтому, когда Сасф, расписав ужасных насекомых, которыми кишат джунгли, перешел к рассказам о чудовищных птицах, гадах, зверях и глегах, о которых не имел, разумеется, ни малейшего представления, юноша даже не улыбнулся. Ясно было, что говорит все это лавочник не только из любви почесать языком или желания предостеречь пришлых, но и для того, чтобы набить цену его, Тофура, услугам. И это Сасфу таки удалось. Пять круглых, полновесных, блестящих золотых монет — деньги в здешних краях неслыханные — перекочевали из рук Заруга к Сасфу.
— Нет, нет, деньги я должен получить сейчас, иначе он с вами никуда не пойдет, — решительно заявил лавочник своему гостю, когда тот пообещал расплатиться с самим проводником по окончании похода. — Если вам удастся отыскать в джунглях тех, кто вам нужен, то, быть может, у вас пропадет охота платить, а нам бы не хотелось, чтобы с нашим охотником произошло какое-нибудь несчастье. Или чтобы он вернулся к нам без денег. Если же вы не вернетесь, а такое очень даже возможно, мне придется искать для своей дочери нового жениха и некому будет возместить нам ущерб, причиненный потерей этого. — Сасф ласково похлопал Тофура по плечу.
— А вдруг ваш охотник сбежит? Деньги-то ведь уже заплачены, зачем ему подвергать свою жизнь опасности? — хриплым голосом поинтересовался Уиф.
— Во-первых, если у вас есть сомнения — не спускайте с него глаз. Тофур знает, что арбалетная стрела быстрее человека. А во-вторых, вы сможете вернуться в деревню и за то, что он вас бросил, сжечь его дом и убить приемного отца, — ответил лавочник улыбаясь и протянул раскрытую ладонь. — Итак?..
Разговор этот крайне не понравился юноше, а слова Сасфа о том, что в случае его гибели Дии придется искать нового жениха, придали ему решимости, когда дочь лавочника, услышав его свист, вышла к хлеву. Она устала за весь этот шумный, бурный, не похожий на другие день, и, если бы не слова Сасфа, Тофур, тоже изрядно утомившийся, вероятно, оставил бы её в покое, послушался испуганных увещеваний и отпустил с миром. Но мысль о том, что он может не вернуться из джунглей — тут лавочник был совершенно прав, — сделала его настойчивым. Он остался глух к просьбам и мольбам девушки, впрочем, поцелуи и тесные объятия лишили их должной искренности и убедительности.
Ему мешала её тесная рубашка, руки, которыми она пыталась прикрыть грудь и живот, раздражали плотно — сдвинутые колени. Почувствовав, что детские игры кончились и сейчас все будет всерьез, Дия по-настоящему испугалась. И Тофура — того, что он намеревался с ней сделать, и того, что сопротивлением своим может разозлить жениха, получившего на неё сегодня в глазах односельчан некоторые права. Откажи она ему — он легко может найти утешение у какой-нибудь её подруги, они и раньше, встречаясь с ним, глазки строили, а после победы над усачом и подавно мимо не пройдут, и станет она для всей деревни посмешищем, позором отца и матери.
От этих ли мыслей, от прикосновений ли сильных рук Тофура, которые гладили, щипали, мяли и тискали её, заставляя сердце стучать громче, а грудь вздыматься выше, Дия дрожала, становясь все послушнее и покорнее. Она уже не только позволяла ему ласкать самые потаенные уголки своего трепещущего тела, но и сама трогала его, гладила, целовала с неведомой прежде страстью и упоением. Ей самой уже мешала липнущая к телу рубашка, и его рубаха, и кожаные штаны, и пояс, на котором болтался в ножнах тяжелый и неуместный нож, с которым он никогда, сколько она помнила, не расставался.
Ласки юноши, быть может несколько грубые после выпитой им чимсы, становились все откровеннее, и цели своей они достигли — страх и стыд были забыты. Девушка, сделавшаяся в его руках мягче воска, начала тихо постанывать, покусывать губы, подбородок и плечи Тофура и наконец, обессилев, что-то жарко зашептала ему в ухо. Он улыбнулся, поднял её на руки и отнес в хлев. Хрюкающие и блеющие обитатели его были возмущены этим вторжением, но знакомый, хотя и слабый голос Дии успокоил их, и Тофур, уже не опасаясь, что их заметят вышедшие помочиться хозяева дома или пришлые, приступил к обязанностям, выполнение которых он не мог откладывать до официальной церемонии, поскольку не знал, суждено ли ей состояться.