Дурак космического масштаба (СИ)

— Не интересно? — спросил я.
— Интересно. Просто наставник меня потерял, наверное. Рассердится.
— А не пошёл бы он…
— Куда?
Я осёкся.
— Ну, это я ругаюсь, но, по сути… Может, ведь и правда больше не увидимся. А наставник тебе и так, поди, надоел. Бить же не будет?
— Бить?
У него было такое изумлённое лицо, что я рассмеялся.
— А поехали, братишка, с нами? Я тебя бойцам буду показывать. В воспитательных целях. На предмет того, что драться без повода — это не вежливо. А то завели манеру — кулаками всё решать.
Я вспомнил ребят, и мне стало вдруг тоскливо. Чего там Дьюп так долго?
И тут же — они вышли.
В доме на Айяне было тонкое, очень светлое платье, зашнурованное на груди, теперь она надела сверху что-то вроде плаща, тоже очень тонкого.
Я встал. Тоо тоже вскочил, и по лицу его пробежало, как мышь, сожаление. Так быстро, что я думал, мне померещилось.
Дьюп кивнул мне, пойдём, мол. Выходило — Айяна летит с нами.
— Парня-то возьмите, садисты! — сказал я.
— Ему ещё нельзя в "прокол".
Дьюп подошёл к нам. Постоял какое-то время, разглядывая Тоо.
Тот беспомощно оглянулся на мать, а потом вдруг опустился на колени.
Колин положил ему руку на голову.
У меня было чувство, что я присутствую при чём-то очень интимном.
  
Глава 2. Энимэ
 
"…Вся беда в том, что мир, когда он настоящий, — напрочь лишён какой-либо книжной логичности и стройности. Это всегда смесь необъяснимого, непередаваемого, откровенно тупого и жестокого. И этим он толкает пишущего к совершенно иному миру. Миру красивому и логичному. Грязному, но красивому, даже если речь в романе идёт о грязи.
А в жизни — иначе. Как ни бейся — всё равно будешь совершать неоднозначные поступки: хорошие для одних, плохие — для других, умные для третьих и откровенно тупые для четвёртых.
Наш мир — живой. Каждую секунду он рождается из линий эйи. Родившись — умирает. Так полагают эйниты.
Ученые полагают, что мир рождается из суммы одновременно существующих возможностей. Разница не велика, в общем-то. Квантовое многовариантное будущее переходит в четырехмерное одновариантное настоящее. Легко и просто.
Эйниты полагают, что видят варианты будущего. Мало того, они полагают, что могут влиять на выбор вариантов не поступками, а исключительно силой душевного настроя. Подтвердить или опровергнуть это трудно, но я пару раз наблюдал ситуации, просчитанные логиками казалось бы совершенно однозначно. Но Проводящий говорил — нет, будет так, и все наши выверенные расчёты летели влево.
Конечно, можно спорить, можно говорить, что рассчитывали мы не правильно. Но сомнения всё-таки остаются, когда это повторяется.
Кстати, грешат психическим воздействием на реальность не только эниты. "Ледяные лорды" — нисколько не лучше, однако — гораздо более жестоки. И в этом плане эйниты мне симпатичнее. Жестокости в мире и так хватает. Хотя она — самое нелогичное, что в нас есть.
Звери не убивают без причин. Это делают только люди. Убивают, уничтожая своих же соплеменников. Убивают, нанося вред тканям собственной души.
Я читал где-то, что душевное вырождение и было причиной массовой экспансии человека в космос. Земляне просто вытесняли тех, в ком желания разрушать было слишком много.
Но развиваются интенсивно как раз агрессивные цивилизации…
Возможно, Земля уже погибла от недостатка адреналина? Или — они нашли выход?
Почему же мы так невозможно нелогичны?
Похоже, совмещение несовместимого — вообще свойство любой жизни. Мы состоим, но не составляемся из отдельно взятых частей — и значит — мы живые…"
Да, я дочитывал дневник.
Не подумай чего, я спросил. Дьюп пожал плечами — говорил он всегда мало, а сегодня — особенно.
А я не мог уснуть. Потому что хорошего конца у сказки не получилось. Влану спасти мы не смогли.
Айяна сказала это сразу, как только увидела её.
Она склонилась над девушкой, и почти тут же выпрямилась, покачав головой.
 
— Нет, — начала она по-экзотиански, но я понял почти всё. — Все нити оборваны. Большая судьба — большая плата. Ей нужно было жить по-другому. Тише.
Потом она коснулась пальцами виска и добавила.
— Ребёнка я могу забрать с собой.
И я понял — она знала. Знала сразу. Потому и согласилась лететь с нами.
Возразить было нечего.
Айяна сказала, что останется до рождения ребёнка. Ненадолго, потому, что девочка родится семимесячной.
Присутствующий тут же медик потерял дар речи — он, вместе с меддиагностом, недавно озвучивал, что родится мальчик.
Мы ждали.
Потеряв Дьюпа, я пытался свернуть горы. Потеряв Вланку, я ощутил, что любое движение — бессмысленно.
Реальность останавливалась. Я мог передвигать слова и чувства, как предметы.
Они проплывали передо мной медленно и неотвратимо. И я видел уже, где было начало их движения, а где вечность обрывалась, и слова превращались в материю.
Круговорот энергии. Слово и его овеществление. Я мог сейчас сказать стул, остановить сказанное и поставить его на пол. И сесть. Но я не хотел. Можешь — только тогда, когда уже не хочешь.
Почему не я? Почему Тако должен был закрыть меня своим телом, а Влана сесть в якобы мою шлюпку?
Может, мне самостоятельно прекратить уже самого себя по-тихому, чтобы никто больше не занимал "моё" место в небытие?
Я механически отмечал, что Айяна то и дело останавливает взгляд на моём лице. Но мне было всё равно. Я делал какие-то необходимые дела. Проверял посты, конфисковывал расплодившееся оружие, ловил мародёров, ночевал у Вланки в боксе. В меня два раза пытались стрелять… Оба раза с комическим эффектом.
Первый "стрелок" старательно выцеливал меня в толпе с крыши. Потом потерял. Я долго стоял у него за спиной и смотрел, как синхронизатор прицела мечется по площади в поисках моего лица.
Второй стрелял из толпы, практически в упор. Из дефрактора. Он ожидал, что я сделаю шаг назад, но я сделал шаг вперёд, возникла завязка между доспехами и излучателем, и выстрела не получилось.
Обоих я отпустил.
Через три недели родилась девочка. Семимесячная.
Это было что-то красное, окружённое блестящей, словно бы зеркальной, сине-фиолетовой плёнкой. Из-за этой плёнки я даже не мог понять, шевелится она или нет.
— Рубашку давай, чего стоишь, — прикрикнула на меня Айяна.
Я, не отрывая взгляд от её рук, сбросил на пол китель, и стянул через голову трикотажную рубашку.
Эйнитка завернула в нее ребёнка и сунула его мне.
— Прижми к себе, чтобы не замёрзла.
Дьюп подобрал китель и накинул мне на плечи.
— А почему он такой..? — я не находил слов.
— Видишь что ли? — хмыкнула Айяна. — Все такие рождаются. Есть от тела пуповина, есть — от неба. Душа ребёнка всё ещё связана со Спящим. Выйдет плацента, мы перережем пуповину и сияние тоже угаснет.
Она ждала, пока отойдёт плацента.
Больничный хирург, попытавшийся поначалу спорить с Айяной, теперь забился в самый дальний угол. Оттуда он сигналил мне, чтобы я проверил, дышит ли девочка.
Я потрогал пальцем крошечный нос и ребёнок чихнул.
Айяна обернулась.
— Чего ты её торопишь?
Она расшнуровала платье, взяла у меня свёрток и поднесла к груди.
Медик молчал. Ещё вчера он пытался взывать к нашему разуму, объясняя, что маленькому ребёнку будет нужна специальная молочная смесь. Что здесь не специализированная клиника, и нужно срочно заказать её…
Айяна только хмыкнула. Я знал, что чувства её пластичнее, чем мои, но, тем не менее, медика прямо-таки передёрнуло.
Ребенок явно что-то глотал. Чудом для меня это не было. Если эйниты могли управлять временем зачатия, то почему бы у Айяны не появиться молоку тогда, когда ей это было нужно? Она выглядела счастливой, свечение ребенка вызывало в её лице ответный свет. Более тонкий и неуловимый.