"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)
А с другой стороны, нет худа без добра — даже при первых прикидках просматривается несколько очень интересных вариантов.
— Ты ко мне привык, — сказала Майя, зажигая круглую, как апельсин, свечку. — Тебе будет меня не хватать.
Свечка и пахла апельсином…
— Да. Мне будет тебя не хватать. Очень. Но зато, — весело сказал Габриэлян, — я нашел людей, которым понравятся твои песенки. И кое-какие твои идеи.
Майя булькнула, подавилась шоколадом и следующие две минуты ушли на кашель и звонкие шлепки по спине.
— Где? Где она, садист? Куда ты запихнул глушилку — ведь некуда же совершенно… — Майя опять чуть не захлебнулась хохотом.
Объект сидел и смотрел на нее, положив подбородок на руки.
— Я ее к твоей юбке прицепил, когда чулок снимал. У тебя там полковую артиллерию спрятать можно.
Майя легла на бок, подперев щеку кулачком. Блузка упала с плеч, открыв грудь, и Габриэлян не удержался, дополнил картину, забросив подол юбки на самую талию. Он ничего пока не хотел, просто наслаждался пейзажем.
Она тоже откровенно любовалась — и ему это нравилось, совершенно непонятно почему. К своему телу он всегда относился без особого пиетета — это был просто инструмент, необходимый для достижения ряда целей — в том числе (хотя и где-то в конце списка) таких вот приятных. Он держал инструмент в рабочем состоянии — как компьютер, планшетку, комм, оружие. Ближе всего в этом смысле ему было отношение «брат осёл» — с поправкой: «брат боевой конь». Людей, которые губят братьев коней, загоняя их насмерть или заставляя жиреть в стойлах, он не понимал — равно как и людей, чрезмерно озабоченных внешним видом своих скакунов, их спортивной формой и диетой, сокрушающихся по поводу «не той» масти или породы.
Взгляд Майи был взглядом знатока и ценителя боевых коней — порой слишком внимательным.
— Эт-то еще что такое? — она протянула руку вперед и цапнула его за запястье, где розовел уже вполне заживший, но еще отчетливый укус господина Корчинского. Более тщательный осмотр — Майя обнаружила след от наручников. Она все мои шрамы знает наперечет?
— Ты… — за иронией явно скрывалось беспокойство, — завел себе агрессивную подружку? Из тех, что носят черную кожу с заклепками? Или..?
— Это часть той же истории, о которой ты спрашивала сегодня, — он добрался до шоколадки сам и отломил кусочек.
Майя открыла встроенный в стену барчик, разлила по стаканам тоник, бросила в каждый стакан по четыре кубика льда и снова легла на бок — слушать.
— Минувшим летом некие люди, которых я имел неосторожность чем-то раздразнить, попробовали разыграть меня в мою же игру. Представить либо смертельно некомпетентным, либо злонамеренным. Они совершили ряд ошибок, благодаря чему мы поменялись ролями, но что меня больше всего раздражает в данной ситуации — они избрали своим инструментом одного из моих преподавателей и этого мальчика, Олега — его родственника. Как расходный материал.
— А ты бы на месте тех людей остановился и не использовал мальчика? — криво усмехнулась Майя.
— Видишь ли, мне был уготован не просто крах — а картинное падение с шумом и треском. И я должен был прихватить с собой не только Олега и его семью — а еще и восемнадцать тысяч человек, которые пошли бы под топор по закону о терроризме. Чума их разрази, меньше народу погибло бы, если бы они просто взорвали мой дом… Вот этих вещей я не понимаю и никак не могу понять. Может, ты объяснишь?
Майя покусала соломинку.
— А что тебе неясно, Габриэлян? Как ты вообще себе представляешь работу извилин чиновника, который ежедневно отвечает на вопрос — кого сожрать, а кого пока на развод оставить? С какой стати его должна остановить цифра «восемнадцать тысяч»? Для него это статистика. А взрыв дома — уголовщина. Ты, милый мой убийца, не умеешь лицемерить сам с собой — для тебя что пнем по сове, что сову об пень. А у этих двоемыслие — профессиональный навык.
— Они рубят сук, на котором сидят. Случиться могло все, что угодно, вплоть до войны. Этих кукловодов, кстати, даже в лучшем случае снесло бы вторыми — после меня. За то, что допустили. И если бы это был частный случай…
Майя запулила в него льдинкой — больно и зло.
— Вся ваша сволочная система, — сказала она, задыхаясь от гнева, — построена на том, что кто-то где-то кого-то жрет. А теперь делаешь тут мне круглые глаза и спрашиваешь: ой, как так получилось, что ваши чиновники делают такие вещи.
— Да нет, — рассмеялся Габриэлян. — Что люди им безразличны, меня не удивляет совсем. Это действительно странно было бы, если бы дело обстояло иначе. Элементарный защитный механизм. Но они же сами под себя подкапываются. Все время. За последние три года — четыре больших заговора — и все они, представь, погорели на том, что участники подсиживали и продавали друг друга. Мне бы радоваться…
— Так это все та же самая продажа, ты что, не видишь? — Майя швырнула в него уже стаканом. Он поймал посуду в воздухе, лед разлетелся во все стороны. — Это то же самое, только в степени — протри ты наконец свои очки, они же всего лишь самые усердные ученики в этой школе!
— Я знаю. Знаю, учитываю, строю на этом расчеты — и не подорвался пока. Система растит сволочей — никто другой с ней не управится. Меня не беспокоит, что на меня нападают, тут все правильно. Но им почему-то все время нужен Везувий, чтобы разогреть суп.
— А они на этом Везувии живут. Они привыкши. И уже забыли, как обращаться со спичками.
— А мы на что? Есть целое заведение, где этому учат… Хорошо учат, кстати. А то сил моих нет. Ну, ты новости читаешь — ты себе представить не можешь, что там было. Я в конце концов просто сорвался и устроил им демонстрацию. Помогло.
— Не только не могу, Габриэлян, но и не хочу я себе представлять то, что ты там устроил. Я тебя только одно хочу спросить: мальчик там был?
— Он был частью демонстрации.
Майя испустила тяжелый и длинный вздох, спрятав лицо в подушки.
— О какой камень разбить мне свои бессильные руки, Габриэлян? — спросила она через время, не поднимая лица. — Это, значит, ты их будешь учить со спичками обращаться? А потом — он? Что мне с тобой сделать, чтобы до тебя уже наконец дошло: чем больше страха наверху — тем лучше он транслируется, а Полночь уже не помнят. Люди хотят жить — их нельзя долго пугать безнаказанно. Вы доиграетесь до того, что вся эта штука рухнет под собственной тяжестью — и не найдется ни одного идиота защищать этот город.
— До меня давно дошло. Сейчас им там другие люди показывают пряник. Большой, вкусный. Такой, ради которого и потесниться можно, и человеком побыть не грех. — Габриэлян закинул руки за голову. — Я — пугало. Я для этого почти идеально подхожу. А пугать их надо. Потому что того, что они делают, они не боятся, — он вдруг резко повернул к ней голову. — А фронтир последний раз рванул 12 лет назад и ему еще лет двадцать это не светит, а потом перестанет светить вообще. А вы и не знали, котики-песики. Мы все эти годы не катимся к краю, мы от него очень неплохо отползли.
Он помолчал немного и добавил:
— Ты очень хорошо угадала с этой песней. Потому что именно так чуть не случилось. Попадись я по-настоящему — и со мной те восемнадцать тысяч человек — нашлись бы героические смертники как раз в твоем вкусе, готовые открыть стрельбу и красиво полечь, чтобы под шумок кого-то вытащить из-под этого обвала.
— Их ты тоже презираешь? — спросила Майя.
— За что? Не они же устроили эту глупость. И, не влезь они в дело, у них бы все равно все посыпалось — предательство такого порядка губит организации на корню. Да и потом, Пирсом там не пахнет. Там, — он улыбнулся, — пошли совсем другие дела.
— Какие? Давай. Ведь по глазам вижу, что хочешь рассказать. Иначе бы не затевал этот разговор. Отшил бы меня как обычно.
— Да ты понимаешь, у моего, скажем так, расширенного начальства случилась страшная беда. Оно пока еще не знает, расширенное начальство, но оно еще узнает. Там в подполье кое-кто наскучил безнадегой, терактами и сплошным предательством и начал строить массовую организацию нового типа. В общем, фении кончились, в поле уже несколько лет ходит ИРА. Милые грамотные ребята, которые категорически не хотят тратиться на красивые жесты. Жизнь все-таки хороша, нет?