"Фантастика 2024-41". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

— Хороша-то она хороша. Я тоже хороша, Габриэлян, но не мог же ты даже от меня одуреть настолько, чтобы рассказывать мне все это в порядке постельного трепа.
— Ты себя недооцениваешь. Допусти, что ты свела меня с ума и что чем больше я смотрю на эту юбку, кстати, где она, вот она, тем больше меня тянет сдавать государственные тайны. Я вообще, — он прихватил край юбки и начал обматывать его вокруг руки, — фетишист. Я, — продолжал он тем же тоном, — за последние полгода наделал очень много шума. До тебя здесь доберутся — просто, чтобы мне жизнь медом не казалась. Вот я и думаю, что стоит тебе поближе познакомиться с героями твоего будущего репертуара. Потому что о них точно только баллады и писать.
— Чтобы ты их потом, по моим следам, — Майя передвигалась к нему по мере сматывания юбки, а когда передвинулась вплотную, впилась Габриэляну в волосы, — за ушко да на солнышко? Нет уж, пусть лучше до меня доберутся. Я буду приходить к тебе в кошмарных снах.
— Ты ко мне и так будешь приходить. С юбкой. И без юбки. А твои следы мне интересны только в одном смысле, — юбка кончилась. — Накрыть их я могу в любой момент. Как, наверное, и они меня к настоящему времени. У нас прекрасные деловые отношения. И кончатся они еще не скоро. Ты заметила, что я сказал «расширенное начальство»?
— Не господин Волков как таковой, а господин Волков как представитель хомо кровососус? Более хорошей новости ты мне еще не приносил.
— Супербиус. И господин Волков тут вообще ни при чем. Я говорил об Аахене.
— Что немцу смерть, то русскому здорово. И до предела обрусевшей татарке тоже здорово, — та ничтожная часть юбки, что не была намотана на руку Габриэляна, вся собралась у Майи на талии и туго натянулась. — Не помять бы тебе свою глушилку, господин разведчик. Вот будет конфуз — всем конфузам конфуз: референт господина Волкова ведет подрывные разговоры с гейшами.
— Я их и в управлении веду. А глушилке ничего не будет. Уж не знаю, как их испытывали…
— Ну, гляди, это твоя голова, ты ею распоряжаешься. Так что у нас с объединенным начальством?
— Я тебе сказал, что мы отползаем от края. Так вот, это очень многим не нравится. И чем дальше мы отползаем, тем больше шансы, что нас спихнут обратно. По тому же принципу Везувия.
— А я тут при чем? Переходи к сути вопроса. Нет, суть не там, куда ты лезешь. Там ты все равно окажешься не раньше, чем я захочу: моя очередь устраивать тебе астрономию от «Де Бирс». Что тебе от меня нужно? — да не сейчас, а в связи со всем этим…
— Ничего. Тебе там понравится, ты им пригодишься, а здесь тебя убьют. Там тоже могут, но хотя бы не просто так — мне казалось, что для тебя это важно. — Он повернулся на бок, — Эти люди мне нужны, будут нужны еще долго, сейчас соотношение сил резко изменилось в мою пользу, они нервничают. Вот я и делаю им подарок.
— Подарок? — с таким выражением лица человека берут за галстук, но галстука на Габриэляне не было, и его схватили просто за глотку. — Меня? Знаешь, жаль, что у тебя не появилось агрессивной подружки с цепями, черной кожей и заклепками. Тебя стоило бы выдрать.
— Займись.
— Не моя специальность.
— Осваивай смежные. И подумай. Немножко. Хотя бы для разнообразия.
— Не желаю, Габриэлян. Во всяком случае, не сейчас. Сейчас — минут примерно двадцать — я буду делать с тобой что хочу. А потом уж, так и быть, подумаю.
И Майя сделала ход — она знала о его теле такие вещи, каких до встречи с ней не знал он сам. Он был благодарен за эту науку — и за то, что она учила его понимать женщин, если их вообще можно как-то понять. За то, что была для него тем, что он больше всего любил — загадкой. Напряжение нарастало постепенно, как в «Болеро» Равеля, и когда оно достигло границы исступления — а за эту черту ни он, ни она никогда не переходили, находя больше соли в том, чтобы балансировать на краю — он снова уступил, упал в ее ладони, доставляя ей то удовольствие, которое она ценила больше всего: видеть мужчину теряющим власть над собой и слышать его стон. Это даже не было притворством — он действительно дал своему самоконтролю пятиминутную отставку.
 
Пока он дышал, приходя в себя, Майя держала его лицо в ладонях.
— Вот такой, — прошептала она. — Ты очень красив. Такого можно было бы и полюбить. Как хорошо, что ты такой только пять минут раз в квартал.
И это действительно было хорошо. Потому что иначе бы было слишком жалко. Он улыбнулся ей. Все, что можно пережить, можно пережить. О том, чего нельзя — не стоит беспокоиться.
— Знаешь, мы все все-таки мыслим в одну сторону. В последний год я брала почти любые контракты — ради премиальных… Чтобы в один прекрасный день забыть про работу года этак на два… Когда?
— Через пару месяцев. Когда все чуть-чуть стихнет. Если сейчас — будет слишком заметно.
— Еще раз заглянешь?
— Да. Вернее — как ты хочешь.
— Хочу. Ну что, пойдем искупаемся? И заодно узнаем, как далеко продвинулась Таня?
— Если сколько-нибудь продвинулась, не узнаем. Рано еще.
Еще один шкафчик раскрылся. В Габриэляна полетело синее шелковое кимоно. Потом — юбка.
— Глушилку не забудь.
Себе Майя взяла оранжевый халатик.
— Замри, — сказал Габриэлян. Обвел ее от макушки до пят щекотным взглядом.
— Я устрою фотосессию и пришлю результаты прямо в управление, — сказала Майя. — Не все же коту масленица, надо и тебя покурощать и поразыгрывать.
— Я буду ждать! — Габриэлян был в полном восторге от идеи. — Отомри…
* * *
Единственное, чего не делают в корейской бане — в ней не моются. Душ — с гелем, мочалкой и прочей атрибутикой — положено принимать до того. Процедура, по безликости своей больше всего напоминающая чистку ботинок в автомате. Или мойку машины — там же. Дальнейшее тоже, впрочем, напоминает конвейер — но совершенно другого свойства. Со стороны казалось, что Кессель попал в лапы и жвалы коллективу социалистических муравьев — он, впрочем, каким-то образом успел вежливо поздороваться со всеми (шестью? восемью?) на вид совершенно одинаковыми девушками (различать их по одежде не представлялось возможным по достаточно очевидной причине), кого-то даже назвав по имени. Но и Суслик мог противостоять их целеустремленной энергии не более нескольких секунд — а дальше его подхватило и увлекло. Сухая парилка, мокрая парилка, бассейн с минеральной водой, бассейн с холодной, повторяю, холодной минеральной водой, сухая парилка, бассейн с, кажется, кипящим зеленым чаем, бассейн с женьшенем — горячий, холодный, горячий — легкий массаж, парилка, бассейн, холодный зеленый чай — на этот раз внутрь. А дальше он оказался на столе.
На спину легли мягкие — пока еще мягкие — ладони.
— Mr Bond, the word «pain» comes from the Latin poena meaning «penalty», — проворковала Галя ему на ухо, — that which must be paid [173].
Кессель напрягся на секунду. Кореянка немедленно это заметила.
— Is something wrong? [174] — кроме всего прочего, с ней можно было поговорить на родном языке.
Ей неоткуда было знать, насколько это — в его случае — плохая шутка, поэтому он расслабился и подыграл.
— Er… Do you expect me talking? [175]
— Это уже из фильма, — по голосу Гали он слышал, что кореянка улыбается. — В книге Бонд начинает грозиться тем, что «Юниверсал» все равно будет его искать. А в это время его обволакивает звериный запах корейца-палача. Я все время думала — откуда у меня deja vu [176], когда я работаю с вами, Эндрю? Вас не обволакивает мой звериный запах?
— Книга не годится, — вздохнул Кессель. — Меня не надо искать — я, увы, всегда нахожусь сам. А запах замечательный.
— Сейчас будет еще замечательнее.
Раздался «чпок!» открываемого флакона. Кессель не знал, что за смеси она использует и кто их готовит, различал лишь отдельные компоненты: пихтовое масло, лаванда, мята, полынь… Пальцы Гали пробежались по спине, скользнули вдоль позвоночника, оставив прохладный след (мята), безошибочно нашли небольшое смещение, вправили точным и сильным толчком костяшек… Суслик зажмурился.